Читаем Арминий. Пределы империи онлайн бесплатно

АРМИНИЙ. ПРЕДЕЛЫ ИМПЕРИИ

РОБЕРТ ФАББРИ

РАВЕННА, 37 г. н.э.

— Против ретиария Сината я даю вам секутора, Лика из Германии!

Рев одобрения заглушил голос распорядителя игр, но для Тумелика это был лишь приглушенный гул, едва пробивавшийся сквозь бронзовый шлем, сковавший его голову. Он шагнул на арену, салютуя коротким мечом десятитысячной толпе, скандирующей: «Лик! Лик!» — сокращенную форму его латинизированного имени Тумелик. Вскидывая меч в такт крикам и выставив перед собой полуцилиндрический прямоугольный щит с изображением кабаньей головы, он поприветствовал все сектора овальной арены из песчаника.

За пять лет на песке Тумеликаз быстро усвоил от своего ланисты Орозия, хозяина и тренера, как нужно работать на публику, невзирая на истинные чувства к ней: популярный гладиатор, которого поддерживает чернь, имеет преимущество в любой схватке, а в случае поражения может рассчитывать на милость. У Орозия был богатейший опыт: пятнадцать лет назад, после пятидесяти трех боев, он получил рудис — деревянный меч свободы. Сегодня Тумеликаз приблизится к этому числу на один бой, главным образом благодаря науке своего ланисты. Тумеликаз протянул меч в сторону наставника, сидевшего среди зрителей; Орозий, когда-то вызывавший страх и ненависть, а теперь — сдержанное уважение, в ответ склонил голову.

Наконец, выкрикнув положенные слова гладиатора, идущего на смертный бой, Тумеликаз отсалютовал устроителю игр, восседавшему под единственным навесом над ареной. Милостивым жестом новый префект небольшого провинциального городка Равенна показал, что готов увидеть пролитую кровь; он поправил белую тогу с узкой пурпурной каймой, указывающей на его всадническое сословие, и протянул ладони, принимая овации толпы.

Пот катился по лицу Тумелика, вытекая из-под войлочного подшлемника; он моргал, вращая головой и выискивая через два узких глазка в глухом забрале своего противника — безшлемного ретиария Сината, вооруженного сетью и трезубцем. Обнаружив врага, он впился в него взглядом, зная, что более легкий и подвижный боец попытается использовать свою скорость, чтобы исчезнуть из поля зрения. Отягощенный шлемом, щитом и широким кожаным поясом, удерживающим набедренную повязку, а также толстыми стегаными льняными наручами на правой руке и поножами на правой ноге (левую защищала наголенник из вареной кожи), секутор был сравнительно медлителен. Тумеликаз по долгому опыту знал: схватку нужно кончать быстро, пока усталость не взяла свое.

Он коснулся амулета в виде молота, висевшего на шее.

«Донар, наточи мой клинок, направь мою руку и дай мне силы, Великий Громовержец».

Рудис — деревянный жезл в руке судьи, сумма рудис, — мелькнул вниз, разделяя бойцов; толпа притихла. Резкое дыхание Тумелика, усиленное эхом внутри шлема, участилось: он пытался вытянуть как можно больше кислорода из душной атмосферы, окружавшей его. Он выставил левую ногу вперед, занеся руку с мечом так, чтобы клинок смотрел вниз на уровне глаз, и поднял щит, глядя поверх кромки на Сината. Ретиарий смотрел в ответ, щурясь от летучей пыли, оседавшей на его черных кудрях; он припал к земле, выставив вперед левую сторону своего точеного, умащенного маслом тела, поигрывая утяжеленной сетью в правой руке и прощупывая воздух трезубцем в левой, торчащей из плотной льняной защиты — кольчужный наплечник над ней довершал его скудную броню.

Рудис оставался между ними. Тумеликаз не отрывал взгляда от глаз Сината, пытаясь предугадать первый ход. Они много раз сходились в тренировочных боях в лудусе и прекрасно знали стили друг друга; однажды они уже встречались и на арене. В тот раз, пять месяцев назад, Тумеликаз победил в тяжелой схватке, в конце концов обезоружив Сината и оставив ему сморщенный шрам на правом предплечье; толпа выразила свое одобрение, даровав проигравшему жизнь. Тумеликаз тогда испытал облегчение. Хотя все гладиаторы-мечники смотрели на ретиариев свысока, не считая их настоящими бойцами в строгом смысле слова, Синат был для него настолько близким другом, насколько Тумеликаз мог позволить себе в замкнутом мирке лудуса, где людей учили без разбора лишать друг друга жизни.

«Он прыгнет влево и ударит трезубцем в мое незащищенное правое бедро», — подумал Тумеликаз, заметив едва уловимое движение глаз противника в сторону этой части тела. «Затем он метнет сеть в мою руку, когда я буду блокировать удар, пытаясь выбить меч».

Рявкнув команду к бою, сумма рудис поднял жезл; толпа взревела в предвкушении крови. Синат метнулся влево и молниеносным выпадом направил трезубец в правое бедро Тумелика. Уже ожидая этого удара, Тумеликаз резко опустил меч под углом, метя между двумя зазубренными остриями трезубца; со снопом искр и металлическим скрежетом трезубец проскользил вверх по клинку, со звоном остановившись на овальной гарде. Выбросив щит вперед, он отбил сеть, нацеленную оплести его правую руку. Напирая, Тумеликаз попытался войти в клинч, так как у ретиария для ближнего боя не было ничего, кроме пугио — короткого кинжала. Синат увидел опасность и отпрыгнул назад, оставив сеть лежать на земле перед собой подобно круглой тени, чтобы Тумеликаз споткнулся, если вздумает преследовать.

Тычок трезубцем в горло заставил Тумелика вскинуть щит, и он отступил, когда три злобных, остро заточенных шипа впились в обтянутое кожей дерево; от удара кромка щита врезалась в забрало, и звон колоколом отдался в ушах, оглушая. Он рванул щит на себя, надеясь, что трезубец застрял намертво и удастся вырвать его из хватки Сината, но оружие освободилось в тот самый миг, когда сеть накрыла его голову. Тумеликаз почувствовал, как стягивающий шнур по краям сети мгновенно начал натягиваться, грозя поймать его в ловушку. Шлемы секуторов, абсолютно гладкие, без лишних выступов, гребней или полей, были созданы так, чтобы соскальзывать с сетей ретиариев. Тумеликаз откинул голову назад, высвобождаясь из-под сети, и вскинул меч, рассекая бечевку. Он отпрыгнул, блокируя частые выпады трезубца и разрывая сеть надвое, пока не перерубил стягивающий шнур, сделав оружие практически бесполезным.

Снова трезубец врезался в щит: Синат, отбросив испорченную сеть, перехватил длинное древко обеими руками, пытаясь прикрыться. С дополнительной силой двойного хвата трезубец превратился в страшное атакующее оружие; под хриплое одобрение толпы Синат бил снова и снова, метя в незащищенные босые ноги Тумелика, принуждая того к вынужденному танцу. Секутор опускал щит все ниже, рубя мечом по металлической насадке и толстому древку, ожидая неизбежного.

И когда момент настал, он был готов.

Тройное острие резко взмыло вверх и сверкнуло над опущенным щитом, метя в основание горла; Тумеликаз пригнулся, услышав, как трезубец скрежетнул по макушке шлема, и рванулся вперед, с силой впечатывая щит в грудь противника. Воздух с взрывным выдохом вышибло из легких Сината; он пошатнулся, но обрушил древко своего оружия на плечи Тумелика, в то время как тот, в свою очередь, направил меч в сердце ретиария. Удар древка сбил прицел, и острие меча безвредно уткнулось в наплечник Сината. Оба гладиатора рухнули на землю; песок мгновенно облепил их мокрые от пота тела. Рев толпы стал еще громче: зрители предвкушали смертельную возню в грязи двух мужчин, которые совершенно очевидно держали в голове лишь одно — гибель соперника.

С костедробительным хрустом Синат снова опустил древко трезубца, сжатое двумя руками, поперек лопаток Тумелика; крякнув от боли, тот всадил кулак с зажатым мечом в незащищенный висок ретиария, одновременно давя щитом на его и без того пустую грудь, не давая вдохнуть. Он почувствовал, как Синат начал менять хват на трезубце у него за спиной, разворачивая острия, чтобы вонзить их в позвоночник. Тумеликаз взвился на колени, оседлав поверженного противника и выбив оружие из его ослабевших рук. Ослепительная белая вспышка агонии взорвалась перед глазами Тумелика, когда колено Сината с хрустом врезалось ему в промежность. Вопреки требованию всего тела согнуться пополам, чтобы защитить драгоценную плоть, он отбросил себя назад, пока боль выжигала низ живота, будто туда раз за разом в бешеном ритме вгоняли стилет. Грудь его судорожно вздымалась, желудок сжался спазмом, и рвота хлынула изо рта, забрызгивая изнутри глухое забрало.

Выхватив пугио из ножен, Синат рывком поднялся, вскочил на ноги и бросился на Тумелика. Все еще задыхаясь от боли, Тумелик сохранил достаточно самообладания, чтобы вскинуть щит, отбивая сначала клинок, а затем и тело нападавшего; он откатился влево и с трудом встал на колени, в то время как Синат рухнул на песок и с ловкостью ящерицы извернулся лицом к противнику. Опираясь на меч, как на посох, Тумелик заставил себя подняться; он был слишком слаб, чтобы помешать Синату добраться до трезубца. Теперь, с главным оружием в правой руке и кинжалом в левой, ретиарий изготовился к бою. Рев толпы был оглушительным, пробиваясь даже сквозь бронзу шлема: зрители ликовали при виде возобновившейся схватки двух бойцов, снова оказавшихся в равных условиях; и тут сквозь волну шума прорвалось скандирование: «Лик! Лик!»

Превозмогая боль и тяжесть снаряжения, куда большего, чем у противника, Тумелик понимал: нужно заканчивать, пока усталость не лишила его возможности нанести точный удар. Он позволил щиту обвиснуть, руке с мечом — безвольно опуститься, а коленям — слегка подогнуться, будто силы окончательно оставили его. С победным рыком ретиарий рванулся вперед, нацелив трезубец в грудь. Быстрым, жестким движением Тумелик сбил щитом оружие врага в сторону и рубанул мечом снизу вверх по следующему за ним кинжалу, отправляя тот в полет с пронзительным звоном; продолжая движение правой руки, он с размаху всадил кулак, все еще сжимающий рукоять меча, в лицо Сината, расплющив его нос с влажным хрустом ломающегося хряща. Ретиарий опрокинулся навзничь, отмечая свой путь в воздухе кровавым следом; трезубец вылетел из ослабевших пальцев, и тело с глухим, вышибающим дух ударом рухнуло на арену. Тумелик навис над жертвой. Синат взглянул на него снизу вверх и тут же поднял указательный палец правой руки в знак сдачи; сумма рудис опустил свой жезл поперек груди Тумелика, останавливая бой. Гладиатор жадно, рваными глотками втягивал пропахший рвотой воздух; едкий пот заливал глаза, пока он смотрел на человека, который был почти другом, лежащего побежденным у его ног.

Теперь судьбу Сината должен был решить устроитель игр, оценив настроение толпы.

Хор «Лик! Лик!» не умолкал. Тумелик поднял меч в сторону устроителя игр жестом, понятным всем присутствующим: жизнь или смерть? Префект медленно поднялся, прижав кулак правой руки к груди, и обвел взглядом амфитеатр.

Настроение толпы переменилось; поначалу медленно, но затем неумолимо скандирование превратилось в: «Смерть! Смерть!» У толпы была долгая память, и они не собирались щадить того, кто дважды проиграл одному и тому же противнику.

На лице Сината отразилось понимание приговора — хладнокровное убийство; он медленно повернул голову к устроителю, и их взгляды встретились. Выдержав паузу, пока толпа затихала, префект Равенны вытянул правую руку вперед: кулак сжат, большой палец плотно прижат к нему, имитируя меч в ножнах. Выждав мгновение для пущего эффекта, пока над овалом арены повисла тишина, он глубоко вдохнул, упиваясь властью над жизнью и смертью, и резко оттопырил большой палец горизонтально в сторону, словно обнажая клинок: знак смерти.

Синат с грустной улыбкой смирения посмотрел на Тумелика и опустился на одно колено.

Толпа взвыла от восторга; многие, заметно возбудившись под туниками, ублажали себя — кто-то яростно, кто-то с неспешным смаком — глядя, как ради их удовольствия гаснет еще одна жизнь.

Тумелик поднял меч высоко над головой и медленно повернулся вокруг своей оси; отвращение, написанное на его лице, было скрыто шлемом, но глаза впивались в каждого зрителя: пекари, клерки, мелкие чиновники, профессиональные лизоблюды, лавочники, шлюхи мужского пола, торговцы и прочие — все столь же далекие от воинского духа, как и их женщины. Бесполезный жир империи, чьим единственным оправданием существования был лишь физический факт рождения. И они выли, требуя смерти человека, способного оборвать большинство их жалких жизней меньше чем за десять ударов сердца. Ради этого римляне ковали свою империю? Чтобы трусливые и дряблые могли проживать свои воинственные фантазии чужими руками, изливая семя, пока кровь лучших людей льется на песок?

Тумелик подошел к Синату и встал перед ним.

Приговоренный ретиарий крепко обхватил руками свое правое бедро и поднял голову, глядя прямо в глаза палачу.

— Сделай это чисто, друг мой.

— Ты не хочешь взять оружие в руку?

— Нет, я иду другим путем, нежели ты; мой ведет к Паромщику, а не в Вальхаллу.

Тумелик склонил голову, перехватил меч и упер острие вертикально в точку между основанием шеи и ключицей Сината, рядом с наплечником; левая рука легла поверх правой на навершие рукояти.

Шум толпы достиг немыслимого предела.

Синат сглотнул, бросил короткий взгляд на солнце, пылающее в безоблачном синем небе, и кивнул.

Вложив в удар всю мощь плеч, Тумелик вогнал клинок сквозь кожу, плоть и легкое, пока острие не пробило мышечную стенку органа, качающего кровь втрое быстрее обычного. Глаза Сината округлились от боли, грудь судорожно вздыбилась, выталкивая глубокий хрип, который тут же захлебнулся кровью, хлынувшей в горло. Тумелик почувствовал, как пальцы умирающего впились в его бедро, прорывая ногтями кожу, но не обратил внимания — так случалось всегда. Поворотом запястий влево, затем вправо он искромсал сердце и, ухватив левой рукой Сината за правое плечо, выдернул клинок с влажным чмоканьем ослабевающего всасывания.

Синат еще несколько мгновений оставался в вертикальном положении; кровь сочилась из открытого рта и ноздрей, стекая длинными нитями с подбородка, глаза остекленели, лицо застыло. Мертв. Толпа издала сытый стон, звериный в своей откровенности; труп повалился на песок.