<p><strong>Светлана Кекова</strong></p><p><strong>В ГЛУБИНЕ ВРЕМЁН</strong></p>
Шмель пирует в самой сердцевине
Розы четырёх координат.
Арсений Тарковский.<p>* * *</p>Стрекозы, крыльями шурша,восходят вверх в струях эфира.да не пленят тебя, душа,парча и шёлк земного мира.Стволы дорических колонн,дожди и ласки проливные…Да не возьмут тебя в полон,душа моя, цари земные.Тебе предложен рай и ад,и лес в языческом убранстве,где роза трёх координатне умещается в пространстве.И ты не спи, душа моя,иди неведомой дорогой,и, мир на тень и свет двоя,устами уст его не трогай.<p>Великие эпизоды из жизни пчёл</p>
памяти Инны Лиснянской
1…Адама охватило ликованье,когда он Книгу Бытия прочёл.Он ввёл в простую ткань существованья,а, может быть, и в ткань повествованьяфрагмент из жизни медоносных пчёл.Предмет и слово были для Адамаединой сутью. Он не различалдвух планов жизни, двух её начал,тревожных и простых, как звук тамтама.Адам следил за тем, как из дуплатаинственные пчёлы вылетали,рассматривал какие-то детали,которыми украшена пчела:вот усики, вот лапки, вот крыла,вот хоботок подвижный — и так дале.Роились непонятные словавокруг Адама; жалили, жужжали,но каменные ждали их скрижали —там, на Синае, в глубине времён,где он, Адам, грехом своим пленённый,был смертным мёдом жизни опьянён…2Как странно сотворён пчелиный рой!Он на роман похож или на повесть,где некий собирательный геройпыльцой цветов свою врачует совесть.Он пьёт нектар, как олимпийский бог,и чёрной не боится он работы,и душу, что отдал ему цветок,спокойно запечатывает в соты.Пчелиный рой, как некий рай, возросв долине между Тигром и Евфратом,он жив работой восковых желёз,он распылён — и неделим, как атом.А в медоносном улье словаряживут слова — узоры и заря,гора и горе,зло, зола и злато,цветок и ветка, око и окно…И бездна, презирающая дно,вновь на Адама смотрит виновато.3Мы спать хотим. Но кто из нас поймёт,когда и где мы собирали мёд —в оврагах, ямах, на местах открытых,с каких цветов — целебных, ядовитых,с подсолнухов, крапивы, чабреца?Мы спать хотим. На нас цветов пыльца.Мы спать хотим. Растёт сорочья пряжа,готовятся вьюнок и лебедагубить посевы. Сладкая поклажапчеле бывает в тягость иногда.Мы спать хотим, но если мы уснём,то кровь Адама загустеет в венах.и кто ему шепнёт,что высыхает днёмроса на перуанских хризантемах?4Разоривший таинственный улей,на каких ты скрижалях прочёл,что сегодня навеки уснули в дометысячи девственных пчёл?Расторопные слуги убиты…Кто их бедную честь защитит?Молодая царица без свитынад цветущей поляной летит.В эти дни мирового разломакак узнать мне — кто силой возьмётвсе сокровища царского дома —воск, пыльцу, созревающий мёд?<p>* * *</p>
Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.
Эккл. 9, 121
Ирине
Будем, знать, что прошлое отцвело.Будем прятать голову под крыло.Отсияв, отмучившись, отплясав,будем есть похлёбку, как ел Исав.Был Исав искуснейший зверолов,а Иаков был — человек шатра.Мы когда-то в детстве любили плов,веселились — я и моя сестра.Веселились — а надо бы нам кричать,призывать Тебя, чтобы Ты, Господь,положил на наши сердца печатьи ржаного хлеба нам дал ломоть.И хотя я имя Твоё с утрапризываю, и с Ним погружаюсь в сон,но похлёбку варит моя сестра,и в пустых полях высевает лён.И когда в лугах, на полях, в лесахголубые звёзды начнут цвести,я шепну с надеждой: «Смотри, Исав,как Иаков тебе говорит: „Прости!“»2
Настеньке
Задыхаясь, солнце во тьму спешит,нет земных морщин на его лице.А под ним колхидский цветёт самшитвысоко в горах, на реке Цеце.Было время плакать и время петь,было время ночи — но вспыхнул свет.А вода, огонь, серебро и медь —это тлен и прах, суета сует.Знаю, слово мудрого — гвоздь, игла,ты к сухому дереву пригвождён.потому что смертная тень леглана любого, кто от жены рождён.Как же ты нам близок, Экклезиаст,ибо мы забыли давно о Том,Кто придёт и руку тебе подаст,Кто шеол и смерть победит Крестом.Наступает, видимо, время «икс».Ходит вечность в вывернутой дохе.И идёт форель по реке Курджипс,чтобы в сеть попасть на реке Пшехе.<p>* * *</p>
дочери Маше
Пережитки быта небогатого —деревянных домиков уют…Голуби на улочках Саратовакрошки хлеба чёрствого клюют.Полон воздух запахами пьяными:месяц май взошёл на пьедестал.Праздник любования каштанами,словно день прозрения, настал.В книге жизни сбита рубрикация…Что осталось? Только ночь и день,жёлтая и белая акация,белая и сизая сирень.Пьёт японец крепкий чай без сахара,скучный, как роман Эжена Сю,и цветёт классическая сакурагде-то там, на острове Хонсю.<p>* * *</p>
дочери Лене
…умирает осень, от ветра скрипит калитка,и цветёт на клумбе последняя маргаритка,и висит на ветке яблочко с червячком,повернувшись к солнцу мёрзлым своим бочком.Облака плывут, похожие на овечек.Появился в мире маленький человечек.Дома ждут младенца глаженые пелёнки,пузырёк зелёнки, и Лик именной иконки,и в углу лампадка, и маленькая кроватка,и грядущей жизни тайнопись и загадка…<p>* * *</p>
Саше Лобычеву
Болит у тополя голова —он будет листвой шуметь…И если всё же мои словане олово и не медь,и если вправду мои стихи —признанье моей вины,и если будут мои грехидействительно прощены,то, значит, в будущем стану япотоком, текущим с гор,поскольку всё-таки жизнь мояне только словесный сор.Когда-нибудь — ты меня прости —я снова к тебе приду,я буду в зарослях слов цвести,как роза в чужом саду,я буду новые песни петьнекстати и невпопад,и буду в воздухе я висеть,как ангел и водопад…<p>* * *</p>В конце семидесятых,В объятиях зимы,Скатёрку — всю в заплатах —На стол стелили мы.И, отутюжив блузку,Закрыв на ключ альков,Готовили закускуИз плавленых сырков.Да, был сюжет альковныйИскусно утаён…Зато салат морковныйИ торт «Наполеон»Стол украшали бедный —И я, тебя обняв,Ждала, что нам целебныйПоможет чай из трав.А снег летел и таялВ пространстве за окном,И ты пластинку ставил,Где пелась песнь о том,Что всё на свете минет —И мука, и любовь,Что друг тебя покинет,Что кровь твоя остынет,Твоя остынет кровь.Пел трагик, вторил — комик,Огонь свечи дрожал.А на скамейке томикТарковского лежал.
