Читаем «Язык наш свободен» онлайн бесплатно

Язык — одна из основ жизни нации, ее объединения и самосохранения; уникальный и единственный инструмент мысли; состояние языка определяет возможность народа постигать меняющийся мир, находить свое место в нем и интегрироваться в общечеловеческие процессы развития. Исходя из этого, журнал «Знамя» в начале 2006 года открыл новую рубрику «Родная речь». Под этой рубрикой уже были опубликованы статьи филологов, культурологов, преподавателей русского языка. Подводя некоторые итоги обсуждения проблем русского языка в уходящем году, редакция предложила тем, для кого язык является не только средством общения, но и непосредственно орудием их творческого труда — поэтам и прозаикам, — ответить на следующие вопросы:

1. В открывшей дискуссию статье М. Эпштейна «Русский язык в свете творческой филологии» (№ 1) утверждалось, что творящая функция русского языка в последнее время заметно ослабела, новые слова практически не создаются, в то же время речевая практика, язык массмедиа, Интернет заполняются огромным количеством заимствований из иных языков (преимущественно английского), и выглядевший недавно фантастическим предположением переход на латиницу может оказаться ужасным, но закономерным результатом сложившейся ситуации. И. Левонтина, косвенно возражая М. Эпштейну, в статье «Шум словаря» (№ 8) доказывает, что творящая функция языка реализуется ныне в переосмыслении и придании новых значений давно существующим в языке словам, в адаптации (а порой тоже переосмыслении) иноязычных заимствований и ка┬┬лек, во встраивании их в живую плоть языка. На чьей стороне правота в этом споре?

2. Г. Гусейнов в статье «Жесть» (№ 4) пишет, что «жалобы на „порчу языка“ — это не что иное, как проявление слабоумия»: язык живет и развивается, главное — «интересы коммуникации сегодняшних его носителей», то, что происходит ныне с русским языком, его раскрепощение — неизбежное следствие «фальшивой модальности долженствования», определявшей отношение к языку в советскую эпоху. В то же время В. Елистратов настаивает на том, что «в трехмерном пространстве русского языка» (так и называется его статья в № 9) должен существовать баланс между языками культуры, идеологии и коммерции, если же этот баланс нарушен — деградация неминуема. Какова ваша позиция?

3. Считаете ли вы, что писатель в сегодняшней ситуации может повлиять на состояние русского языка, и ставите ли вы такую задачу перед собой?

Споры о языке возникают и яростно ведутся в России примерно раз в столетие, когда неожиданно выясняется, что к происходящим в сознании своих носителей переменам русский язык вновь и вновь оказывается не готов, словно московские власти к непонятно откуда берущейся зиме с морозом и снегом. Как правило, спорящие стороны занимают крайне противоположные и непримиримые позиции, без возможности какого бы то ни было диалога и сотрудничества, в результате чего русский язык выплывает как-то сам, оставляя себе необходимое и благополучно избавляясь от ненужного и наносного, — морозы спадут, снег растает, наступит весна. И тишь да гладь воцаряются до следующего раза.

То, что с нашим «великим и могучим» не все в порядке, — не новость. Кн. П.А. Вяземский в «Записной книжке» (1864–1868) сетовал: «Русский язык богат сырыми материалами, как и вообще русская почва. Отделка, оправа, изделие плохо даются нам. У нас в языке крупные ассигнации: в мелких недостаток, потому и вынуждены мы прибегать к иностранным монетам. Язык наш богат в некоторых отношениях, но в других он очень беден. Наш язык не имеет микроскопических свойств. Мы все выезжаем на слонах; а человеческое сердце есть кунсткамера разных букашек, бесконечно малых, улетучивающихся эфемеров». Действительно, русские слова не слишком богаты оттенками значений, а для многих вещей и понятий вообще не существует именований. Так, например, при невероятно разработанном и разветвленном мате, предмете нашей национальной гордости, скудость или почти полное отсутствие языка интимно-эротического можно считать нормой.

А между тем: чего нет в языке, того нет и в сознании его носителей. И если на уровне лексики с языком еще можно что-то сделать, искусственно расширяя ту или иную область понятий путем непривычной аффиксации, сложения основ или наращивания новых значений на старых словах (по методу профессора Эпштейна), то как быть с морфологией? Приведу один пример, некогда меня поразивший: во всех романских, германских и даже славянских языках чрезвычайно важны быть и иметь (кtre et avoir; essere ed avere; to be & to have; byc┬┬ i miec┬┬; бути й мати, etc.), равноправно служащие в качестве вспомогательных глаголов для образования сложных времен (даже в родственном украинском), во всех — кроме русского, где иметь бездействует, а быть не принимается в расчет и зачастую опускается. Все современные обороты с иметь суть заимствования, кальки с иноязычных оборотов (иметь честь, иметь возможность, иметь в виду и проч.). В церковнославянском с этим глаголом было все нормально, но в русском он почему-то не прижился.

Берусь утверждать, что последствия такого безглаголья катастрофичны: во-первых, один из основных вопросов западной философии и социологии XX в. —  быть или иметь? — оказывается не столько непереводимым дословно, сколько неосознаваемым во всей глубине носителями русского языка как впрямую их касающийся: Макс Вебер, Эрих Фромм, Габриэль Марсель и многие другие в переводе пролетают мимо сознания, но это еще полбеды; во-вторых, думаю, именно поэтому в России так наплевательски относятся к жизни (бытию) и собственности (имению), в особенности — к чужим. Отсюда Октябрьская революция, «бандитский беспредел», «споры хозяйствующих субъектов» и т. д. И неслучайно синонимические ряды слов и выражений со значениями убивать и красть включают такое разнообразие оттенков!

Или что делать с пассивным залогом, выражающимся в русском языке столь изощренными способами, фактически оправдывая повальное российское бездействие и разгильдяйство зависимостью от обстоятельств и социальной среды? По сравнению с этим сегодняшнее «засилье заимствованных слов в СМИ и в Сети» — сущие мелочи. Последние как появились, так и исчезнут вместе с насущными явлениями и предметами, которые они здесь и сейчас обозначают. Так бесследно канул в небытие почти весь советский новояз, заслуживающий отдельного словаря.

Кстати, о словарях. С ними в России не меньшая проблема, чем с дорогами. Как Симферопольское шоссе внезапно обрывается за 15 км до Тулы, так и все наши многотомные словари, увы, остаются в не доведенном до конца виде: Словарь русских народных говоров дошел до буквы С (выпускается с 1965 г.), Словарь русского языка XI–XVII вв. — тоже до С (выходит с 1975 г.), Словарь русского языка XVIII в. — до О (с 1984 г.), Словарь древнерусского языка XI–XIV вв. — до П (с 1988 г.), и т. д. Право слово, нужно иметь в запасе вечность или жить Мафусаилов век, чтобы дождаться окончания хотя бы одного из них! Некоторым многотомникам так и не суждено было завершиться, как, например, заброшенному Словарю русского языка Академии наук (1891–1930), обещавшему быть лучшим нашим словарем. Один-единственный семнадцатитомный «Словарь современного русского литературного языка» (1950–1965) «торчит каким-то кукишем похабным», да только применения ему нет из-за крайней устарелости. Обращаюсь к языковедам, к словарникам вопию: начинайте с конца труды своя!

В том, что наш лексический запас якобы «не растет», виноват неверный методологический подход к составлению словарей. Интересно, как отразит новейший «Большой академический словарь русского языка» (за два года вышли четыре тома) индивидуальную лексику Белого, Хлебникова, Цветаевой, Платонова, Набокова, Кржижановского и других поэтов и прозаиков? Уверен, что никак или почти никак. Также нельзя будет найти в нем словечки Державина, Петрова, Тредиаковского, не говоря уже о Симеоне Полоцком, протопопе Аввакуме или справщике Савватии. А будут ли в нем, например, широко использующиеся в разговорной практике, образованные по русским моделям и обозначающие системы письма слова «арабица», «грузиница» и т. д.? Нет таких слов. Тогда зачем такой словарь, какой в нем смысл, если ничего из того, что должно быть, в нем нет?

Точно так же искусственно, как зачем-то преуменьшается словарь русского языка, раздувается словарь английского (вернее, его американского извода). Самоутверждающиеся американцы на базе современных технологий создали в Калифорнии службу Global Language Monitor, которая с помощью специальных наблюдателей, рассредоточенных по всему миру, отслеживает появление любых словесных новообразований, собирая свои данные по газетам, Интернет-сайтам, блогам и просто подслушивая на улице. Так, англоговорящие китайцы невероятно обогатили английский язык удивительным словом drinktea, что означает перерыв на чаепитие в мелкой торговой лавке. Думаю, если во Владивостоке или Хабаровске некие китайцы станут в подобном случае говорить что-то вроде «чаепить», никто этого даже не заметит, в словарь не занесет, в статистику не включит — и правильно сделает. В лучшем случае будет повод усмехнуться. Но не так настроены американцы, со дня на день ждущие появления миллионного слова: на 12 часов 51 минуту 9 октября 2006 г. число слов английского языка = 989 688, а число англоговорящих = 1 508 053 063 — такая статистика приводится на сайте службы.

Ладно, американцам простительно. Но Михаил Эпштейн в своей статье (см. «Знамя», № 1) совершает примерно ту же самую ошибку, к коренным приобретениям английского причисляя слова fanfic или carnography (fanfic состоит из обрубков не английских, а латинских корней, некогда вошедших в английский через французский, а carnography — просто «гиппогриф», чистокровный латиногрек!), при этом паркомату и паркометру, устроенным на тех же принципах по русским словообразовательным моделям, в правах российского гражданства отказывая на том только основании, что у них неславянские корни. Уважаемого профессора сбивает с толку латиница.

Кроме того, в рамках любого языка (русского в том числе) существует множество специальных — например, языки современной науки. Несколько лет назад мой друг-ученый, занимающийся биологией мозга, попросил меня прочесть его докторскую диссертацию и автореферат на предмет грамматики и стилистики. Текст был набран кириллицей, но собственно русскими в нем были разве что служебные части речи да аффиксы, навешанные на латино-греческие корни. Мы долго тогда спорили, вспоминая Ломоносова, Бутлерова, Менделеева, но в конце концов пришли к выводу: создать русскую терминологию во всех областях естественных наук сегодня — идея утопическая. Уверен, что слова, составленные по правилам русского словообразования и аффиксированные верно, даже при наличии заимствованного корня — должны считаться русскими. Правда, отражать их надо в словарях специальных — деловой, юридической, научной (по направлениям) и прочей лексики.

Для языка научного (равно как и для юридического, делового и т. п.) абсолютно безразлична внутренняя форма употребляемого слова, главное, чтобы означало оно только то, что должно означать, то есть осуществляло свою коммуникативную функцию. В поэтическом языке все наоборот: нет ничего важнее внутренней формы и дополнительных значений. Заимствованное слово в поэтическом произведении, как правило, оказывается «торчащим», фонетически неоправданным и не способным к приращению смыслов, если, конечно, именно такая задача сочинителем не ставилась специально. Вопрос не в том, какой из двух языков лучше, а в том, как совместить два противоположно направленных языка в рамках одного общего словаря.

Возможно, необходим такой институт русского языка, где работали бы не только сухие лингвисты, занимающиеся прошлым языка, дотошно фиксируя лишь устоявшиеся формы и значения слов и особенности их употребления, но и писатели, которые занимались бы его настоящим и даже будущим. Но такого, по многим причинам, не будет, и поэтому уже существующему Институту надо всерьез заняться хотя бы довыпуском начатых словарей, а современный русский язык предоставить самому себе, благо, что охранительный инстинкт в нем достаточно силен. Язык сам разберется, сам отделит зерна от плевел — лингвистам останется только со временем зафиксировать то, что возникло и прижилось. А заимствованных слов бояться не стоит, поскольку заимствованными в разное время являются и такие, как хлеб, деньги, книга, художник, поэзия, проза…

Подобного рода дискуссии ли, разговоры, о чем бы ни велись они — о судьбах России или русского народа, о дне сегодняшнем художественной литературы или, как ныне, о состоянии русского языка, — протекают примерно одинаково. Одни заупокойную молитву читают, другие поют аллилуйю.

Так было во времена могучих витий веков прошлых: протопоп Аввакум, Чаадаев, Пушкин, Тютчев, Герцен, Белинский, Достоевский, братья Киреевские, Самарин.

«Философические письма», «Выбранные места из переписки с друзьями» и — ответом — знаменитое письмо Белинского к Гоголю. Громы и молнии, вулканы страстей, потрясение душ… «Да, я любил вас со всей страстью…» «…могу ли я, по совести, молчать…»