1В этом городе ранних смертейвзгляды режут острее, чем бритвы.Здесь больных навещает детейнеприкаянный ангел молитвы.И такая большая лунаспит в потоке сияющей пыли,что на время короткого снаптицы в гнездах дверей не закрыли.2Листья осени падают ниц.Сны черны, как летучие мыши.С неба стаи кочующих птицпух роняют на плоские крыши.Свет в разрушенном доме горит,маргаритки цветут у порога,а уснувшая плоть говорит,как пророк, отвергающий Бога.3Пробудись же, красавица, встань,посмотри, как на шелковом свиткептица Феникс и птица Луань,тихо плача, промокли до нитки.Как влюбленный с синицей в рукеждет во сне журавля до рассвета,как колеблется в мелкой рекемир в одежде зеленого цвета.4Плачет липкой смолою сосна.Сад, как окна в апреле, распахнут.Кровью пламенной в мякоти снахалкидонские лилии пахнут.Узнают и крестьянин, и царьчас свой смертный по свету и звуку…Ангел держит зажженный фонарьи больного ребенка за руку.5Чтоб проращивать сон, как зерно,отклонившись от избранной темы,мы настаивать будем винона сухих лепестках хризантемы.В день девятый девятой лунывыпьем чашу, смятение пряча, —словно звук от задетой струнычем-то жалобней детского плача.6Лист ольхи пожелтел и иссох,кровь горячая высохла в жилах.В государстве зыбучих песковтолько ивы растут на могилах.В узкой речке сияющий линьловит свет ускользающий лунный.Ах, настрой свой нефритовый Цинь,свой нефритовый Цинь семиструнный!7Изгибается речка змеей.Слезы призрачной смерти пролей ты,чтобы были слышны под землейплач и звуки бамбуковой флейты.Узы плоти развяжет Господь.Кто же будет в заоблачном прахеплакать, сорные травы полотьи гадать на спине черепахи?8Город спит на песчаных холмах,и сиянье вокруг, запустенье —словно крыльев невидимый взмахи бамбуковых ангелов пенье.Освещает волшебный фонарьжизнь и смерть небогатую нашу,и летящую в небе Фамарь,Руфь, Сусанну, Галину, Наташу…<p>* * *</p>Спаси, сохрани и помилуй меняот черной земли, от лихого огня,еще — от недоброго глаза,Ты знаешь, я снова живу на Тверской,там место открыто для пыли мирской,и всюду она как зараза, —лежит на предметах тончайшим пушком,и мелкий паук с серебристым брюшкомползет по пустому комоду.А Волга беременной снится Оке,и женщина с веткой омелы в рукезаходит в прозрачную воду.И тело ее от любви не болит,ее настоящее имя — Лилит,она опускает ресницы,и чувствует ужас подземных толчковподземная школа для птиц и сверчков,чьи крылья мелькают, как спицы.Ты в воду заходишь и чувствуешь вдруг:вращается рыб заколдованный круг,и машут они плавниками,и Лулл, чтоб не съела его пустота,огромный язык достает изо ртасвоими сухими руками.Мы будем пространство делить пополам —ты, вечный паломник по женским телам,я, Богом зажатая в клещи.Когда-то Нерону сказал Эпиктет:«Нас мучит не вещь, не безмолвный предмет,а лишь представленье о вещи».А что Эпиктету ответил Нерон,я, право, не знаю, и с разных сторонс надеждой, тоскою и страхом,покорные времени вещи глядят,с пространством враждуют, друг другу вредят,питаются пылью и прахом.В земле по колено стоят города,но их окружает лишь пыль и вода,где тонет сухая омела.И вновь, на свидание к Богу спеша,подобная ветру, несется душапо мертвой поверхности тела.<p>Разрозненные двустишия</p>1Что говорить? Ведь прощаться, проститься, расстатьсялегче, чем кажется нам, молодым. Может статься,мы пересмотрим подобные взгляды, старея.В пыльном комоде бутылок стоит батарея.Завтра, мой друг, Веронике, Марии и Марфебудешь играть на такой ослепительной арфе,что и сегодня по улице пыльной и узкой,мой музыкант, ты идешь в магазин за закуской.Прошлое с будущим связаны лишь настоящим.Как из болота, друг друга за волосы тащим,чтобы заставить узлом изнывающей плотисдавленный звук, погибающий в общем болоте,вновь зазвучать в первозданной своей чистоте.Но, дорогой, времена наступают не те.2Зренье и слух зачастую вредят осязанью.В узком дворе чешую очищаем сазанью.Это занятье похоже на сон морфиниста.А чешуя разноцветна и крупнозерниста.Рыбы не лгут. При отсутствии средств надлежащих —связочных слов, и сказуемых, и подлежащих —трудно солгать. Руководствуясь выбранной ролью,ты расстаешься не с влажной чешуйчатой болью,а с человеком, который тебе не знаком.Душу очисть телефонным последним звонком.Ветер расхаживал вдоль нежилого квартала,солнце садилось, а солнце другое вставало,рыбью чешуйку держа на усталой спине,шел муравей по огромной кирпичной стене.3В центре белых небес распадается дождь по иголкам,человеческий лес застывает в молчанье недолгом,жизнь держа на весу, это ты в два часа пополуднив этом тихом лесу заиграешь на маленькой лютне.Ты не молод уже, но еще недостаточно стардля того, чтоб понять: нас погубит ритмический дар.Вдруг да явится ангел, как школьник на взрослый сеанс,с легким трепетом крыл ты случайно войдешь в резонанс,и, оставив ладью дорогой колыбели двуспальной,скажешь жизни «адью» — и проснешься в купели хрустальной.Как бы ни было там, жизнь сама по себе колоритна,даже если грозит нарушеньем сердечного ритма,даже если игра есть ее сокровенная суть…Нам прощаться пора………………4Этот поезд идет по глухой муравьиной стране,только двери скрипят и окно в деревянной броне.Это поезд идет муравьиный — один к одномумуравей с муравьем превращают страданье в вину.Муравей-паровоз от любви непосилен и стар,он устал из ноздрей выпускать накопившийся пар.но влечет его сила, которой названия нет,и в глазах муравья отражен ослепительный свет.Вот и город высокий — он вырос на нашей крови,там из окон огромных в глаза мне глядят муравьи.И сквозь веки прозрачные смотрит моя слепота,как ползет муравей по извилистой линии рта…<p>* * *</p>На усталой коже оставив метку,что во сне похожа на букву йот,покидает птица грудную клеткуи всю ночь в прозрачной листве поет.Воздух тонок ночью, как шелк японский,под окном каштан отцветает конский,и горят его восковые свечи,как прямое слово предсмертной речи.От огня и жара, сухого пылав узком горле плавится алфавит.Я забыла все, что со мною было,и в листве поет, точно царь Давид,соловей, возносящий молитвы Богу, —то забытую он пропоет эклогу,то в беспамятстве свищет свои псалмы.Рыб горбаты спины. Земли холмырасцветают ночью травой узорной.Мокнут сети ловчие. Спит ловец,и пастух, бредущий травою горной,ищет стадо заблудших своих овец.Я уже не плачу и не тоскую,наудачу славлю звезду морскую,твоего убежища свет туманный,где мой сон скитается безымянный.А в своем отечестве, на границебезымянной правды и старой лжи,как слова на белой пустой странице,в равнодушном небе снуют стрижи.<p>* * *</p>
