Читаем Уха в Пицунде онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Черноморское побережье Кавказа я люблю так, как человек любит свою прародину. Он может никогда её не увидеть, но всегда чувствует, что она есть, и всегда будет к ней стремиться. Люди вышли из тёплого южного моря, и разуверить в этом меня не сможет никто. Да, из моря. И не мифический первобытный человек выткался, проступил, материализовался из прибрежный пены, а известные нам египтяне, этруски, греки, индусы, китайцы, — несть им числа. Первые цивилизации появлялись на берегах тёплых морей, в них они исчезали, передавая потомкам память о блаженстве покоя в солёных водах утробы, о шорохе волны, бережно выносящей тебя на кромку берега, о ярком солнечном свете, размыкающем плотно сжатые веки, о нежном песке, смягчающем переход человека-дитя из воды на сушу.

Человек некогда вышел из благодатного моря на земную твердь — и обрек себя на вековые страдания. Но это отдельная тема для разговора, и не самая интересная.

Море я впервые увидел в шестнадцать лет, почти зрелым мужчиной, но сразу понял, в чём истинный смысл человеческой жизни. Он, этот смысл, заключался в том, что человек должен возвратиться к морю. В начале своего пути, в середине, в конце, но должен. Вспаши поле, возделай сад, построй дом, вырасти сына, отдай, словом, земле земное — и к морю. Можно, конечно, всё это сделать и рядом с морем, но это уже удел избранных. Счастливчиков среди людей мало, возможно, их и вовсе нет, а потому хотя бы в конце своего земного пути приди туда, где ты мог быть счастливым. На море на океане, на острове на Буяне стоит дуб вниз головой, вверх коренями… Где было сокрыто Кощеево бессмертие? Посреди океана.

Какое-то время мои родители жили в городе Хадыженске на Северном Кавказе. Хадыжка — на адыгском наречии яма. Городок действительно лежал в яме между гор. Два часа на поезде — и ты в Туапсе, на море. Неподалёку Белоречка, Апшеронск, Горячий Ключ, зажиточные станицы, где некогда вольные казаки, замирявшие горцев, мало-помалу превратились в законченных куркулей, из всех присказок и поговорок оставивших для себя одну на все случаи жизни: моя хата с краю, ничего не знаю.

Солнце было горячее, вино хмельное, девки ядрёные, а море солёное, и я жил-поживал, горя не знал.

В Джубге я пил пиво с матросами-каботажниками, и до сих пор считаю этих парней представителями одной из самых достойных на земле профессий.

В Туапсе я валялся на пляже неподалёку от рынка, дожидаясь, когда сестра с подругой распродадут помидоры. Девушки-старшеклассницы вечером собирали на огороде помидоры, утром садились на проходящий поезд, сунув проводнику рубль, продавали их у входа на рынок и тут же становились курортницами, шатаясь по магазинчикам, загорая и флиртуя с парнями. Я их не осуждал.

В Дагомысе с однокурсником Сашей — надо же, человек родился и вырос в Дагомысе! — проходили практику в пионерском лагере. Точнее, проходил её один я, Александр же делал всё, чтобы я эту практику не прошёл. С вечера он появлялся на проходной с трёхлитровой банкой домашнего вина, дожидался, поплёвывая, отбоя и уводил меня на танцы-шманцы. Драться он абсолютно не умел, но любил, и зачастую лишь чудо позволяло нам живыми вернуться на корабль. Зато как смотрели на фингал под глазом девушки! Сейчас я думаю — Санька лез в драку умышленно. Девушки жалеют побитых и зачастую отдают им всё, даже самое дорогое. Они утешали его, ревниво посматривая на соперниц, ласкали и гладили, а мы, небитые дуроломы, играли мышцами. Но юность тем и хороша, что глупа.

В Гантиади я две недели промучился с подружкой, в которой всё было прелесть — фигура, глаза, душа, но иногда, глядя на неё, мне хотелось завыть от тоски, а то и щёлкнуть её по носу. В конце концов я смотался на день в Сухуми, организовал через другого своего однокурсника, Володю, телеграмму, требующую срочного моего приезда, посадил девушку, которая вдруг снова стала желанной, в самолёт, и отправился туда, к друзьям. Ах, эта сухумская набережная! Платаны, пальмы, кофейни, хинкали, пиво, наконец.

Володя работал корреспондентом газеты «Советская Абхазия». Слово «работал» в Сухуми, правда, имело совсем не то значение, что в Минске. В «Советской Белоруссии», например, если корреспондент работал, то он именно работал, вкалывал. Он организовывал и писал материалы, дежурил по номеру, сидел на планёрках, его дрючили начальники, и многие с упоением, он бился как рыба об лёд, стремясь из корреспондентов прорваться в старшие корреспонденты, — в Сухуми всё было не так. Уважающий себя сотрудник газеты, а Володя, без сомнения, был таковым, в редакции появлялся ближе к вечеру.

— Днём жарко, — объяснил он мне, недоумевая, как можно не понимать очевидных истин. — Папик обещал сегодня редактору позвонить.

— Зачем?

— Чтоб в командировку послал?

— Кого?

— Меня.

Я окончательно перестал что-либо понимать. В Минске командировки считались худшим из зол. Уж если начальство начинало человека есть поедом, оно отправляло его в одну командировку, потом во вторую, а там и в третью.

— Ты хочешь уйти из газеты? — осторожно спросил я.

— Офонарел? — оттопырил пухлые губы Володя. — Знаешь, сколько надо было дать, чтобы меня сюда взяли?

— Тогда зачем тебе командировка?

— Там же хлеб-соль! — постучал себя костяшками пальцев по голове Вова.

— Хлеб-соль? — тупо удивился я.

— Приезжаешь — встречают, и пусть попробуют на плохой машине! — начал рассказывать Володя, и чувствовалось, что даже от рассказа он получал физическое удовольствие. — Потом везут. Стол накрывают обычно на свежем воздухе. Под большим деревом хорошо — платаном, смоковницей, туей. Чтобы в тени и ветерок. Начинаются тосты. Первый тост — три стаканчика вина. Второй — шесть. Третий — девять…

— И все надо выпивать?

— Обязательно! Если очень уважаемый гость, перед вином подают стаканчик водки. А последний тост — полный рог вина! Вот если выпьешь рог до дна — настоящий мужчина.

— А ты выпивал?

— Сначала пил, потом выливал под стол, а рог на себя опрокинул, — честно признался Володя. — И всё равно не помню, как меня в машину положили. Очнулся уже дома.

— Да, хороший хлеб-соль, — согласился я. — А статью пишешь до хлеб-соли или после?

— Иногда пишешь, иногда нет. Газета, — неопределённо повертел пальцами Володя.

— Но хлеб-соль обязательно?

— Обязательно.

Мы захватили с собой фотографа газеты Жана и вышли из редакции в предвечернюю тишину города. Это была минута, когда полдневная жара спадала, но вечерней прохлады ещё не было. В кофейнях раскалялся крупнозернистый песок в жаровнях, официанты выносили на тротуар стулья. Открывались магазинчики и ларьки. Оживали фотографы под пальмами. Набережная заполнялась разомлевшими на пляже отдыхающими.

— А что это у вас пиво по разной цене? — спросил я. — Вот в этой бочке — двадцать копеек, в той — восемнадцать, а здесь двадцать две. Оно что, разного сорта?

— А ты попроси Вовку взять пивка! — захохотал Жан. — Ему бесплатно нальют.

— Пошёл ты… — Володя обиженно отвернулся.

— Ладно, сиди, — смилостивился Жан, — мы сами возьмём.

— А в чём дело? — спросил я, уставясь на бочки.

Бочки, как и пиво в них, были одинаковыми, это я заметил в первый же день.

— Вовке к бочкам нельзя, — сказал Жан, — морду набьют.

— Я им сам набью, — пробурчал Володя.

— За что в морду-то? — поинтересовался я.

— Да Вова написал про эти бочки, — захихикал Жан, — а они сказали: придёт пить пиво, набьём морду.

— А милиция? — возмутился я.

— Какая милиция… — Володя махнул рукой. — Пошли лучше «Шушхуны» выпьем.

— Тебе и «Шушхуны» не дадут, — сказал Жан. — Мафия.

— Ну ты возьми! — психанул Володя.

— Мне тоже не дадут, — перестал смеяться Жан. — Все знают, что я из газеты.

— Я куплю, — сказал я.

Продавец видел, что я из компании газетчиков, но четыре бутылки игристого вина по три рубля за штуку всё же выдал. Вид у меня был отнюдь не местный, а курортников в Сухуми уважали.

Мы выпили по стакану вина.

— Вовка, может, всё-таки пивка возьмёшь? — сказал Жан, снова предлагая компании повеселиться.

— Ты лучше про яйца расскажи, — огрызнулся Володя.

— Какие яйца? — посмотрел я на Жана.

— Какие-какие — свои! — выкрикнул Володя, прикуривая дрожащими руками сигарету. — Ну, расскажи, какой ты у нас вундеркинд.

— А что? — пожал плечами Жан и наклонился ко мне. — Слушай, сколько у тебя яиц в мошонке?

— Два, — растерялся я.

— Вот именно, — удовлетворённо кивнул Жан. — А у меня, наверное, десять. Кончить, понимаешь, не могу, совсем. Хирург сказал — операцию надо делать.

Я во все глаза смотрел на него. Неужто такое бывает?

— Бывает, — подтвердил Володя. — Пощупать давал. Но кончить ты не можешь не от этого. Пьёшь много.

— Слушай, какое «пьёшь»? — выпучил глаза Жан. — Две-три бутылки в день — разве это «пьёшь»? Хирург сказал: уникальный случай, нужна операция.

— А стоит нормально? — наконец пришёл я в себя.

— Как дубина! — подскочил Жан. — Хочешь, покажу?

— Не надо, — испугался я. — Верю.

— Удалять надо, — снова сел Жан. — А этот про пиво написал и думает — памятник ему поставят. Прирежут тебя ночью — будешь знать.

— Почему прирежут? — заволновался Володя. — В милиции дело не открыто. Сказали: появятся дополнительные факты, тогда откроют.

— И тебя, наконец, прирежут! — загоготал Жан. — Вот меня за фотографии никто не тронет. Снимать умею.

— Подумаешь! — фыркнул Володя и залпом допил оставшееся в стакане вино.

— Показать, как я снимаю? — достал из конверта фотографию Жан.

Я эту фотографию видел, но ещё раз с удовольствием на неё посмотрел. Знаменитый армянский актёр Фрунзик Мкртчян со скорбной миной держал в руках большой портрет не менее знаменитого грузинского актёра Вахтанга Кикабидзе, который на этом портрете ржал, как лошадь, выставив все свои выдающиеся тридцать два зуба.

— Знаешь, я с ними выпивал, как с тобой, — доверительно сказал мне Жан. — Два… нет, четыре раза! Приезжают в Сухуми — и сразу звонок: Жан, ты где? Приезжай, дорогой, выпьем!

Пока я разглядывал фотографию, к нашему столику подошли Игорь и Виталий, друзья моих друзей, а значит, и мои друзья. Рабочий день в Сухуми заканчивался, начиналась жизнь.

По набережной уже дефилировала нарядная толпа. Море, весь день лениво ворочавшееся между сваями пирса и волнорезами, утихло. Густеющий воздух наполнился ароматами кофе, водорослей, шашлыков и чебуреков. Остро запахли крупные цветы магнолии, под которой мы сидели. Зажглись огни ресторана на горе, похожие на огни маяка.

Мои друзья высматривали девушек на набережной с видом объевшихся грифов-стервятников: вот она, добыча, гарцует, скачет, мелькает соблазнительными ножками, но взмахнуть крыльями и рвануться к ней нет сил — обожрались. Лишь медленно поворачивались шеи, мерцали из-под плёнки век глаза, раскрывались, втягивая питьё, клювы. Мне после двух недель в Гантиади, где в маленькой комнатке с ужасно скрипучими кроватями я наконец-то понял, что лодка любви разбивается именно о быт, тоже не хотелось летать, и над столиком царил тот благостный покой, который называется ангельским.

Я умиротворённо размышлял, как хороша всё же сухумская жизнь. Жан — армянин, Игорь — грек, Виталий — абхазец, Володя наполовину мингрел, наполовину русский, я вовсе из Беларуси, но все мы братья, одинаково мыслим, одинаково чувствуем, на одном языке говорим.

— Жан, ты курицу когда-нибудь резал? — интересуется Володя.

— Конечно, резал.

— У неё внутри тоже яиц много. Знаешь, ма-аленькие такие…

— Смотри, смотри! — подскакивает Жан. — Вон твоя жена пошла, с длинным парнем!

— Где? — покрывается пятнами Володя.

— Да вон, вон! Анаида, иди к нам! Что ты в него вцепилась?

— Слушай, курицын сын, — облегчённо откидывается на спинку стула Володя, — она и не похожа на Анаиду. Так, чуть-чуть…

— А я говорю — Анаида. Сбегай домой, проверь. Мамой клянусь, Анаида прошла. И парень видный, не чета тебе.

Все смеются.

Поздно вечером я оказался у Володи дома. Мы выпили бутылку коньячного спирта, настоянного на грецких орехах.

— Где взял спирт? — спросил я.

— Папик подкинул, — пожал плечами Володя. — Слушай, пойдём искупаемся!

— Ночью? — посмотрел я в чёрное окно.

— Ловят, — подала голос из кухни Анаида. — Милиция ходит и забирает. Голыми купаются.

— Мы голыми не будем, — сказал Володя. — Пойдём. Ты в этом году купалась?

— Нет, — вышла из кухни Анаида, симпатичная армянка с томным выражением глаз.

— А я один раз, в мае. Сейчас сентябрь, потом октябрь… Больше не соберусь. Вовчик спит?

— Спит.

— Пойдём втроём, одежду посторожишь.

— А Вовчик у вас купается? — спросил я.

— Да нет, в соплях весь, — ответил Володя. — Сквозняки, понимаешь.

Я вспомнил, что студентом Володя почти весь год ходил в соплях, и промолчал.

Мы взяли с собой ещё одну бутылку коньячного спирта и отправились на медицинский пляж. Первой искупалась Анаида, но она лишь окунулась и вышла.

— Плавать не умеет, — сказал Володя.

Мы с ним заплыли далеко. Ночь была ясная. Я лежал на спине и находил знакомые созвездия. Володя нырял вокруг меня, как дельфин, протрезвлялся.

Подплывая к берегу, я услышал голос Анаиды.

— Мы местные, — говорила она.

— Это не важно, — перебивал её громкий голос, — купаться ночью категорически запрещено. За нарушение — штраф.

— Всегда купались, — оправдывалась Анаида.

— Оштрафую — забудете, как купаться.

— Что?! — выбрался из воды Володя. — Я в газете работаю!

— В какой газете? А ну покажи документы!

— Сейчас…

Володя порылся в одежде и достал редакционное удостоверение.

— Вот, — гордо сказал он, впрочем, не выпуская документ из рук.

— А теперь одевайтесь и поедем в отделение. С ветерком прокачу.

— Как?! — задохнулся от гнева Володя. — Меня, корреспондента «Советской Абхазии»?!..

— А хоть главного редактора. Посмотрим, как утром запоёшь, когда протрезвеешь.

Я понял, что надо вмешаться.

— Слышь, начальник, — дёрнул я за рукав одного из дружинников, которые молча слушали перепалку милиционера с Володей, — коньячный спирт пьёшь?

— Сколько? — спросил тот, не поворачивая головы.

— Бутылка.

Дружинник подошёл к милиционеру и с трудом отвёл его в сторону. Они пошептались.

— Анаида, дай бутылку, — сказал я.

Та с готовностью сунула её мне в руки.

— Ладно, — сказал милиционер, подходя к нам, — скажи спасибо, корреспондент, что с тобой уважаемый отдыхающий. Ему можно, он не знал. А ты если в другой раз попадёшься — в КПЗ будешь ночевать.

Володя дёрнулся, но смолчал. Я протянул милиционеру бутылку.

— Ему отдай, — показал тот за спину. — В следующий раз на пятнадцать суток посажу.

Мне показалось, что он усмехается.

Мы пошли домой, и всё это время Володя ругался. Он грозился выгнать с работы не только милиционера с дружинниками, но и всех их родственников.

— Не только в Сухуми — в Очамчире их никто не возьмёт на работу! — гремел Володя.

— А в Гантиади? — спросил я.

— В Гантиади тоже, — подумав, сказал Володя.