Читаем На дачу к Короткевичу онлайн бесплатно
Алесь КОЖЕДУБ
НА ДАЧУ К КОРОТКЕВИЧУ
Дядька Якуб
Эта история приключилась с моим отцом. Мы жили тогда в Ганцевичах, в полесской глуши. Но отец, как и остальные жители городского поселка, провинциалом себя не считал. Страна совсем недавно разгромила фашистскую Германию, и все насельники СССР, особенно молодежь, ощущали себя победителями. После войны в Ганцевичи приехали многие молодые специалисты из разных концов Союза, мы были в их числе.
Западная Белоруссия в то время была не очень заселенной территорией. Евреев, например, выбили немцы, а их в Ганцевичах было восемь тысяч жителей из десяти. Поляки подались на историческую родину. Белорусы из окрестных хуторов стали перебираться в райцентр, но их было немного. И подавляющее число учителей, врачей и прочей интеллигенции были приезжими.
Отец был бухгалтером, который прибыл сюда из Речицы на Днепре. Мама тоже гомельская, из Костюковки, работала в паспортном столе. Но в 1952 году родился я, и с этого момента мама превратилась в домохозяйку, что, кстати, ей не сильно нравилось.
Но до того как я родился, отец стал учиться заочно в институте народного хозяйства в Минске. Его заставили это сделать друзья-картежники. Наша квартира по ганцевичским меркам была большая, и к нам приходили расписывать пульку, то есть играть в преферанс, главврач больницы Шаповалов, директор школы Сычев и служащий райисполкома Шингель. Как и мы, все они были приезжими.
— Костя, — как-то сказал Шаповалов, — не поступишь в институт — не станем с тобой играть. Мы ведь все с высшим образованием.
Отец покряхтел, но в институт поступил. И вскоре после моего рождения поехал в Минск сдавать очередную сессию.
— Захожу я в ресторан поужинать... — стал рассказывать он мне.
— Минутку, — перебил я его, — это что за студент, который ужинает в ресторане?
В тот момент я сам был студентом и понимал, что к чему.
— Так я же заочник, — выпучил глаза отец, — главный бухгалтер межколхозстроя, зарплата хорошая, мог себе позволить.
— А что за ресторан?
— «Заря», рядом с городским универмагом. Культурное место: скатерти до пола, фикусы в кадках, официантки в фартуках. Я сел, взял в руки меню, а мне уже несут на подносе бутылку вина, салат и котлету с гарниром. «Стоп, — говорю официантке, — я еще ничего не заказывал».
— А я думаю, куда все наши деньги девались? — сказала из кухни мама. — Ни детям пальто не могла купить, ни себе кофточку.
— У тебя этих кофточек!.. — махнул рукой отец. — Что вы все перебиваете? Я историю рассказываю.
— Продолжай, — кивнул я.
— «Ничего не заказывал, — говорю официантке, — а вы вино принесли. Я и не пью вина». — «Сегодня день рождения народного поэта Якуба Коласа, — отвечает она, — и каждый посетитель ресторана получает в подарок бутылку вина, закуску и второе блюдо».
— Здорово! — вздохнул я.
— Я выпил за здоровье дядьки Якуба и пошел к себе в общежитие.
— Лучше бы он тебе свою книгу подарил, — донеслось из кухни.
— Что ты понимаешь в писателях! — хлопнул ладонью по столу отец. — Бутылка вина, салат и котлета. Настоящий поэт!
Мой отец был далеким от литературы человеком. Я подозреваю, что он вообще не прочитал ни одной художественной книги. Во всяком случае, роман «Преступление и наказание», не говоря уж о «Войне и мире», в его руках я никогда не видел.
Но здесь он был прав: дядька Якуб был настоящим поэтом. Впрочем, как и писателем. Его трилогию «На росстанях» я считаю белорусской сагой. Тем более повествовала она как раз о жизни в полесской глуши.
Позже я работал над словарем Якуба Коласа в Институте языкознания, и мой рабочий стол находился в мемориальном кабинете народного поэта в старом здании Академии наук. Но это уже другая история.
Бумага для сала
Известный в свое время белорусский писатель Пилип Пестрак был автором прижизненного собрания сочинений в четырех томах. В каждом из томов было не меньше пятисот страниц, и потому рукописи давались немалой ценой. Их надо было не только написать ручкой на бумаге, но и отпечатать на машинке, вычитать, перепечатать, опять вычитать — и тогда только нести в издательство.
Но вот очередная рукопись четырехтомника — роман «Встретимся на баррикадах» — была закончена. Писатель уложил ее в папку, завязал тесемками и отправился туда, куда каждый автор направляется с трепетом. Издательство не просто было литературным храмом, — оно кормило, и очень даже неплохо. Автор романов по тем временам был очень обеспеченным и очень уважаемым человеком, в некотором роде генералом. А автор тетралогии тянул на маршала.
На пути от дома писателя до издательства располагались одиннадцать пивных. Некоторые утверждали — двенадцать, но это не меняет дело. Пивные в те времена тоже были солидные. К ста граммам в них обязательно подавались бутерброды, а буфетчицы своих клиентов знали в лицо.
Шествуя в издательство, писатель не мог не зайти в пивную и не похвастаться толстенной рукописью.
— Годы труда! — хлопал он ладонью по папке. — Кровью и потом приходится зарабатывать на хлеб насущный.
Посетители с почтением внимали маршалу. В каждой из пивных ему встречались знакомые, литературная и окололитературная братия, писатель щедро угощал некоторых из них, и случилось так, что до издательства в тот день он не дошел.
Проснувшись поутру с тяжелой головой, писатель с ужасом обнаружил, что рукописи романа в доме нет. Плащ, ботинки, даже изрядно отощавший бумажник были на месте, а папки нет. Он с трудом вспомнил, что кто-то помогал ему добраться до дома, но черты лица его стерлись начисто. Это была катастрофа. Роман сохранился лишь в черновиках, разбросанных по всем комнатам квартиры, и на восстановление его требовалось полгода, не меньше.
— Как, как я мог его потерять? — казнился писатель. — Тяжелая папка, не меньше трех, а то и пяти килограммов! И кто тот негодяй, который осмелился вырвать драгоценную рукопись из ослабевших рук?
Он снова отправился в поход по пивным, но результат был неутешителен. Буфетчицы помнили, сколько грамм он заказывал и какими бутербродами закусывал, а вот о рукописи ничего не могли сказать. Вроде была, но товарищ писатель уносил ее с собой.
— В авоське? — уточнял писатель.
— Да, в авоське, вместе с бутылкой водки и батоном белого хлеба.
Вот это и было самое страшное. Злоумышленник, конечно, польстился не на папку. Бутылка водки и батон белого хлеба! За них могли и убить, при определенных обстоятельствах конечно.
Пилип Семенович во второй раз начал писать роман. Он сам диктовал машинистке текст, кляня воров и собственный почерк, как оказалось, вовсе не идеальный. Работа была изнурительная, но к Новому году все было закончено. Аккуратная рукопись вновь радовала глаз объемом и весом. Пилип Семенович отнес ее в издательство, стараясь даже не смотреть в сторону пивных. Оттуда, между прочим, приятно попахивало.
Сразу из издательства писатель отправился на Комаровский рынок. Было уже тридцатое декабря, а в доме закончилось сало. Разве можно представить новогодний стол в семье известного белорусского писателя без тонко нарезанного сала с любовинкой — мясной прожилкой? Нельзя. На столе могла отсутствовать любая закуска, та же селедка под шубой к примеру, но не сало. Причем сало на рынке Пилип Семенович всегда выбирал сам.
На Комаровке царила предновогодняя толчея. Пахло копченым окороком, кислой капустой, яблоками. Пилип Семенович долго ходил по рядам, прицениваясь. Несколько раз он попробовал сальце. У одного мужика оно оказалось в самый раз: нежное, с двумя мясными прожилками, в меру приправленное чесноком.
— Заворачивай вот этот шматок, — показал Пилип Семенович, — и этот. На сколько кабанчик потянул?
— Пудов на десять.
— Бульбой кормил?
— Комбикормом.
Мужик достал из-под прилавка несколько листов бумаги и стал заворачивать сало. Пилип Семенович насторожился. Сердце екнуло. От бумаги повеяло чем-то до боли знакомым.
— Ну-ка, покажи... — потянул он к себе лист бумаги.
Это был его роман. Даже не читая, писатель узнал строчки. Не полностью пропечатана буква «у», чуть криво стоит «i».
— Вот и встретились, — выдохнул Пилип Семенович. — На баррикадах...
— А что такое? — испуганно оглянулся по сторонам мужик.
— Где взял бумагу?
— Дак это, на вокзале нашел. Под лавкой лежала. Плотная бумага. С одной стороны измазана, а вторая половина чистая. Ей-богу, хорошая бумага, до сих пор никто не жаловался...
Мужик перекрестился.
— А я и не говорю, что плохая, — сказал Пилип Семенович. — В писательской лавке покупал. Много осталось?
— Да не, — достал из-под прилавка пару листов мужик, — почти всю израсходовал. Сквозь нее сало не проступает.
Через несколько лет Пилип Пестрак стал лауреатом литературной премии имени Якуба Коласа, но за другой роман.
Вероятно, встреча на баррикадах все же сыграла свою роль.
Генерал Белевич
Поэта Антона Белевича хорошо знали в Белоруссии: участник партизанского движения, автор многих поэтических сборников. У него, кстати, есть стихотворение о том, как вместе с Пилипом Пестраком поэт побывал в деревне Конопельки. Оно заканчивалось словами: «Я — поэму напишу, он — роман напишет!» Написали.
Как всякий настоящий поэт, Антон Петрович любил застолья с молодыми поэтами, когда можно и себя показать, и других поучить. Водка быстро заканчивалась, в кармане, как говорится, вошь на аркане, и Белевич громко объявлял:
— Айда к генералам!
— Зачем? — удивлялась молодежь.
— Займем на бутылку.
Он брал в качестве сопровождающего кого-нибудь из молодых поэтов и отправлялся в штаб.
— Генерал Белевич! — бросал он на ходу постовому. — Этот со мной.
Иногда фокус удавался, и Белевич занимал у знакомого генерала трешку, а то и десятку.
— Как он сюда попал? — отчитывал постового генерал.
— Похож... — оправдывался тот.
Однажды «генерал Белевич» в канун Нового года пришел читать стихи на телевидение. Эфир был «живым». Тогда это практиковалось: поэта сажали за стол, включали камеру, и он отбарабанивал стихи по бумажке. Один рубль восемь копеек за строчку — овчинка стоила выделки.
Антон Петрович расположился за столом, на камере зажегся огонек, и он начал: «Мы пришли в полесский край с Пестраком Пилипом...»
Помощница режиссера, в задачу которой входила смена заставок на треноге, облегченно вздохнула и отправилась покурить. У нее было свободных пятнадцать минут. Чтобы дым не шел в студию, она осторожно приоткрыла тяжелую двойную дверь. По студии пронесся порыв сквозняка, и все бумажки, приготовленные поэтом, сдуло со стола, осталась лишь та, которую он держал в руках.
Стихотворение закончилось. В студии повисла тишина. Белевич недоуменно посмотрел на пустой стол. Наизусть он не знал ни своих стихов, ни чужих. Телеоператор затрясся от беззвучного смеха. Звукорежиссеру стало плохо.
Поэт обреченно вздохнул и полез под стол. В кадре изредка появлялись то голова, то плечо, то рука с листком бумаги. Кучка на столе постепенно росла.
— Уйдите на нейтральную заставку! — стонала режиссер.
Но помрежка курила, и сменить заставку было некому.
Наконец в кадр медленно вполз поэт. Лицо его было красное, волосы дыбом, на кончике носа дрожала капелька пота. Дрожащей рукой он взял лист бумаги и прочитал: «Под окном одна ты не сиди и ко мне, хорошая, приди...»
Поэт смолк. В такой критической ситуации он не оказывался даже в партизанском отряде.
— Сбился, — смущенно посмотрел он в камеру. — Пойду-ка я, пожалуй, домой.
— Ой, мамочки... — прошептала помрежка, которая уже вернулась на свое место, оперлась рукой на треногу, и та с грохотом обрушилась на пол.
Звукорежиссер отключила звук в студии.
Это была последняя «живая» передача Белорусского телевидения.
Гибель дворника
Писатель Леонид Соболев был во всех отношениях уникальным писателем. И дело даже не в том, что он хорошо писал и был увенчан многочисленными наградами и премиями. В советской литературе было много хороших писателей. Леонид Соболев, во-первых, был дворянин, во-вторых, беспартийный — и при всем этом возглавлял Союз писателей РСФСР. Уже за одно это ему можно было ставить памятник, хотя как раз памятника он и не был удостоен.
В последние годы Леонид Сергеевич практически безвылазно жил в писательском поселке Переделкино. Злые языки поговаривали, что ему не было никакой нужды выезжать оттуда: Союзом писателей руководила его жена. И получалось это у нее, утверждали те же языки, нисколько не хуже, чем у самого Соболева.
— Почему? — интересовались некоторые из дотошных граждан.
— А не пьет, — отвечали знающие люди. — Совсем.
Стало быть, сам Леонид Сергеевич употреблял.
— И ему не разрешает, — добавляли знатоки. — Строгая женщина!
В тот год в январе в Переделкине навалило снегу, и в феврале, как это часто случается в Подмосковье, ударила оттепель. Писательские участки утопали в сугробах, к домам вели узкие дорожки, по которым можно было ходить только гуськом. У Соболева, как у руководителя самой крупной писательской организации страны, был собственный дворник, и снегопады его волновали мало. Дворник, живший в соседней деревне Переделки, легко справлялся со стихией. Но снежные заносы в России и не считались стихией. Каприз погоды, не больше.
Итак, Леонид Сергеевич вышел утром из дома — и остолбенел. На плохо расчищенных ступеньках крыльца спал пьяный дворник. Растолкать его писателю стоило немалых трудов.
— Что за свинство, Николай? — строго спросил Соболев.
Все-таки он был флотский офицер и порядок на корабле, то есть в хозяйстве, ставил превыше всего.
Николай замычал и попытался что-то достать из кармана полушубка.
— Откуда у тебя бутылка? — наклонился над ним Леонид Сергеевич. — Докладывай по всей форме!
Через полчаса картина прояснилась полностью.
Оттепель в выходные случилась сильная. Дворник рано утром пришел на участок, не успел сделать и шага — как увидел бутылку водки, торчащую из подтаявшего сугроба. Бутылка была початая, и Николай без особых раздумий допил остатки. Но в двух шагах от этой бутылки из сугроба выглядывала следующая, тоже початая.
Короче, ситуация оказалась до неприличия банальной. Дворник просто не рассчитал силы. Он шел по дорожке, доставал из сугробов вытаявшие бутылки и допивал их.
— А там ведь больше литра! — закончил Николай рассказ и вытер рукавом глаза. — Без закуски!
Леонид Сергеевич посмотрел по сторонам. Гуляя перед сном по участку и засовывая в сугробы недопитые бутылки, об оттепели он, конечно, не думал. Не думала о ней и жена, уже не раз и не два стучавшая пальцем в оконное стекло.
Тщательно продуманная и распланированная операция была на грани краха. Допустить этого Леонид Сергеевич не мог.
— Ты уволен, — сказал Соболев. — Мало того, что ты выпил не принадлежащую тебе водку, — ты не расчистил дорожки и улегся спать на крыльцо. А главное, тебя пьяным увидела жена! Пойди и проспись, за расчетом придешь на следующей неделе. Не забудь забрать с собой пустые бутылки.
И он оглянулся на жену, уже стучавшую в окно кулаком.
На следующий день по поселку прошел слух, что дворник пришел домой и повесился в сарае.
Так ли было на самом деле, сейчас уже никто не скажет. Но не исключено, что эти события сказались на судьбе самого Леонида Соболева. Узнав о неизлечимой болезни желудка, он достал из ящика стола пистолет и застрелился.
