Читаем Портрет онлайн бесплатно
Алесь Кожедуб
ПОРТРЕТ
Часть первая
Королищевичи
1
В понедельник меня вызвали к директору Института языкознания Академии наук, в котором я работал уже два месяца. Это было настолько необычно, что девушки даже перестали краситься перед зеркалами, а этот ритуал не мог отменить и потоп. Василий Николаевич Забелло, заведующий сектором, хорошо знал о нем и не осмеливался в это время открывать дверь в наш мемориальный кабинет. Лида, Лариса и Валя подкрашивались, глядясь в маленькие круглые зеркальца. Зина, отбросив условности, решительными движениями «вставляла глаза», как она выражалась, перед большим зеркалом на стене.
— Санечка, — приговаривала она, — не смотри в мою сторону, еще нельзя. Кому сказала — не подглядывай! У меня пока что только один глаз видит…
А я и не смотрел. Сейчас был тот промежуток дня, когда я мог спокойно расписывать карточки для словаря языка Якуба Коласа. Потом начинался обеденный перерыв, включалось радио «одна баба сказала», кто-то приходил с джинсами, которые срочно нужно было примерить, и наставало время бежать в магазин за бутылкой вина. Кроме меня, покупать вино было некому.
— К директору?! — отложила в сторону зеркальце Лида. — Никого из нас к директору еще не вызывали. Ты кого-нибудь убил?
— Что ты такое несешь! — повернулась к ней Зина. — Наш Санечка никого убить не может. Ну, синяк под глазом поставить…
— И синяк не поставит, — сказала Валя. — Он у нас спокойный.
Валя в комнате была самая рассудительная. И объективная. Была бы она чуть моложе, а я чуть старше по возрасту, не исключено…
— Ишь ты! — фыркнула Лида. — Как раз спокойные убийцами и становятся. Даром что в пиджаке с галстуком.
Именно сегодня дьявол подсунул мне пиджак. А галстук сам вокруг шеи завязался. Ничего от их глаз не укроется, как вставленных, так и нет. А вызов к директору ничего хорошего не обещает. Неужто баба Люба опять настучала?
— Баба Люба уже две недели на больничном, — снова фыркнула Лида. — Другая бы давно копыта откинула, а эта…
Девушки слаженно закивали. В нашей комнате бабу Любу не любил никто. Правда, и она не любила никого из нас. Геронтологическая несовместимость. Бабе Любе под восемьдесят, девушкам по двадцать пять, мне вообще двадцать три.
— Интересно, о чем она пишет в своих заявлениях директору?
— Что мы плохо работаем, — засмеялась Зина.
— И пьем, — добавила Лариса.
Лида с Валей промолчали.
Я подошел к зеркалу, перед которым стояла Зина, и пригладил вихор на голове.
— Можешь идти, — кивнула Зина. — Специально сегодня пиджак надел?
— Конечно, — сказал я. — Если не вернусь, считайте меня коммунистом.
— Ничего с тобой не сделается, — посмотрела на меня, прищурив один глаз, Зина. — Ну, пожурят. Никто же не знает, чем вы тут с Лидой занимаетесь. — Она усмехнулась.
— А ты откуда знаешь? — вскинулась Лида.
— Так я и говорю, что никто ничего не знает. Вы же не забываете закрывать дверь на ключ?
Я выскочил в коридор. Язычок Зины всем хорошо известен. А если она еще и не с той ноги встала…
Перед приемной директора я притормозил. Действительно, зачем я ему понадобился?
— Заходите, — кивнула на дверь директорского кабинета Татьяна Антоновна, секретарша.
Директор сидел за столом и что-то писал на листе бумаги. Я остановился у двери.
— Сейчас, — сказал директор, не поднимая головы. — Срочно нужно ответить. Это у вас, писателей, что захотел, то и написал. А тут…
Мне стало чуть легче. О том, что в «Маладосці» должны напечатать мой рассказ, я никому не говорил, тем более директору. Значит…
Директор размашисто расписался на листе, придирчиво осмотрел подпись и только потом поднял на меня глаза.
— Ну? — сказал он.
Я пожал плечами.
— Пишут, что вызывают тебя… вас на совещание молодых литераторов.
Он поковырялся в бумагах, кучей лежащих на столе, и нашел нужную.
— Вот, предлагают двадцатого декабря прибыть в Королищевичи.
— Куда? — спросил я.
— Вы не знаете Королищевичи? — удивился директор. — А еще Коласом занимаетесь.
Я снова пожал плечами.
— Это дача народного писателя Белоруссии Якуба Коласа под Минском, которую ему выделило советское правительство, — строго сказал директор. — А теперь там Дом творчества белорусских писателей, куда приглашают и вас. Стихи пишете?
— Прозу, — вздохнул я.
— Прозу?! — Директор был настолько удивлен, что даже снял с носа очки. — И давно?
— Недавно, — пробормотал я.
— Ну что ж, — еще раз поковырялся в бумагах директор, — писать у нас никому не запрещается, хоть прозу, хоть стихи, статьи можно. Но занялись бы вы лучше диссертацией, вот хотя бы языком Якуба Коласа. Это же какой простор для научной деятельности!
Он помахал пустым рукавом пиджака. У него по локоть не было одной руки, и это бросалось в глаза неподготовленному собеседнику. А где мне было подготавливаться?
— Приеду с совещания и сразу займусь, — хрипло сказал я. — Василий Николаевич мне уже и тему предложил.
Здесь я соврал. Заведующий сектором о теме диссертации со мной еще не говорил. С этим приставал Григорий Николаевич Степун, старший научный сотрудник сектора сравнительного языкознания. Увидев меня в коридоре, он хватал за руку, отводил в угол и говорил: «Саша, не спи в шапку! Жизнь проходит быстрее, чем ты об этом думаешь. Оглянуться не успеешь, как налетит старость. А в старости ни выпить, ни закусить, одни болячки».
Мне до старости было как до неба, и я пропускал его слова мимо ушей.
— Правильно, — сказал директор. — В литературе уже все, что надо, написано. Теперь слово за исследователями.
Он кивнул, отпуская меня. Я выскочил из кабинета, стукнув дверью сильнее, чем надо. Секретарша укоризненно посмотрела мне вслед. Молодежь в нашей стране все-таки была еще не до конца воспитана. Но был шанс исправить этот недостаток, и совещание в Королищевичах проводилось именно с этой целью.
2
— Куда ты едешь? — подняла одну бровь Лида.
— В Королищевичи, — сказал я.
По интересу, с которым она приняла новость, я понял, что говорить об этом не стоило. А если и говорить, то в самый последний момент.
— А что на этих совещаниях делают? — спросила Зина. — Меня туда не возьмут?
— Тебя возьми — ты любое совещание испортишь, — усмехнулась Валентина. — Там обсуждают произведения, а не размер нужного тебе бюстгальтера.
— Санечка, а что ты написал? — повернулась ко мне Зина.
Она была из тех слонов, которые не замечают дробин. Точнее, слонихой. И как раз ей я говорил о своем рассказе несколько месяцев назад, когда искал машинистку.
— В нашем институте писателей еще не было, — сказала Лариса.
— А Микола Лобан? — укоризненно посмотрела на нее Валя.
— Ну, я молодых имею в виду, — смутилась Лариса.
Я взглянул на портрет Якуба Коласа на стене. Каково ему слышать, что в нашем институте нет писателей? Вид у классика был мрачный. Я уже давно заметил, что портрет Коласа живо реагировал на события, происходившие в его кабинете. Он и усмехался, и негодовал, мог шепотом ругнуться. На меня он злился реже, чем на других. Но я все-таки был парень. От разговоров, которые вели между собой девушки, у него, видимо, уши вяли.
Колас на стене улыбнулся. Настроение у него улучшилось.
— Ну, я слушаю, — сказала Лида. Она щелкнула языком.
Я знал, что она щелкает только тогда, когда чем-то недовольна. Сейчас она просто злилась.
— Приеду с совещания, обязательно расскажу, — пообещал я. — Если в живых останусь.
— Что это ты сегодня такой напуганный? — удивилась Зина. — Директор обругал?
— Да нет, — пожал я плечами, — уговаривал, чтобы садился писать диссертацию. Вот ты пишешь?
— Только этого мне не хватает! — махнула рукой Зина. — То дочка заболеет, то мужик запьет. Сами пишите свои диссертации.
— И напишем, — сказала Валя.
— Тебе хорошо, ты местная, — подперла рукой голову Лариса. — А о чем я буду писать, если в России школу заканчивала? Лидка, ты белорусский язык в школе учила?
— Учила, — хмыкнула Лида. — Но на совещания меня не посылают.
Девушки засмеялись.
«А сама, между прочим, внучка белорусского писателя, — подумал я. — Почему внучки не хотят говорить на белорусском?»
— Потому, — сказала Лида. — Ну и о чем твой рассказ? — Она снова щелкнула языком.
— О чем надо, — вздохнул я. — Вчера в магазине «Варну» продавали.
— А давайте выпьем «Варны»! — оживилась Лариса. — Надо ведь как-то настроение поднять.
— Давайте, — поддержала ее Зина. — Не одним мужикам с работы под мухой приходить.
Мы скинулись, и я пошел в магазин за вином. Начальство Института языкознания, слава богу, сидело в старом корпусе академии, двумя этажами выше, и контролировать сотрудников ему было трудно. А наш мемориальный кабинет и вовсе был на выселках, в самом конце длинного коридора на втором этаже. И большинство кабинетов в этом коридоре занимал Институт искусствоведения, этнографии и фольклора. Когда-то я, между прочим, мечтал об этом институте. А теперь прохожу мимо дверей его кабинетов, даже не читая, что на табличках написано.
«Это уже гордыня, — оборвал я себя. — Один из самых больших грехов».
Я увидел Валеру Дубко, своего бывшего однокурсника, а теперь коллегу по институту. Благодаря ему я сюда и попал.
— Тоже в магазин? — спросил я.
— Какой магазин? — удивился Валера. — Иду балерину фотографировать.
— Какую балерину?
Мы удивлялись строго поочередно, это началось у нас еще в студенчестве. Позже я понял, что мы с Валерой абсолютно разные люди, потому никогда и не ссорились между собой.
— Приму-балерину нашего театра, — подкрутил ус Валера. — Ходишь в театр оперы и балета?
— Нет, — сказал я. — Мне только балерин не хватает.
У Валеры были усы как у западноукраинского парубка, я ему завидовал. Собственно, завидовал я не только усам Валеры, но и многому другому. Как мне казалось, он всегда шел на полшага, а то и на целый шаг впереди меня. Вот и балерина, извините, прима-балерина.
Фотографирование было хобби Валеры. А может, и смысл жизни. Разве это можно сравнить с моими хобби? Рыбалка, баскетбол раз в неделю, девушки…
— Жениться не собираешься? — хмыкнул Валера.
Ну да, хорошо зная все мои мозоли, наступает на самую любимую.
— Завтра, — тоже хмыкнул я, — или послезавтра.
— И правильно, — вскинул на плечо тяжелую сумку с фото-принадлежностями Валера, — жениться надо в последнюю очередь.
Сам он женился первым из моих однокурсников, уже растит дочку. Точнее, растит Наталья, тоже моя однокурсница, Валера снимает.
— Как жена? — спросил я.
— Нормально, — пожал плечами Валера. — Верка заболела. Но уже выздоровела. Слышал, Крокодил развелся?
Крокодил был третий в нашей компании. Но я с ним разошелся еще студентом. А Валера, видимо, поддерживает связь.
— Иногда перезваниваемся, — сказал Валера. — У крокодилов другая жизнь, далекая от нашей.
Тут я с ним согласился. Мы с Валерой в языковедческом институте, Крокодил — в педагогическом: все-таки его тесть доктор филологических наук. Но вот ведь разводится…
— Скоро выгонят оттуда, — кивнул Валера. — Крокодилы подолгу на одном месте не сидят.
— Жертву выслеживают, — засмеялся я. — Видимо, уже кого-то приметил.
— У земноводных зрение не такое, как у нас. Они видят не то и не так. Крокодилы, кстати, земноводные?
Я этого не знал.
— Ничего, — утешил меня Валера. — Можно в энциклопедии прочитать. Ну, я пошел на троллейбус.
Наши с Валерой дороги тоже расходятся. Я в магазин, он на троллейбус. Однако через день-два мы обязательно встретимся.
3
В двенадцатом номере «Маладосці» вышел мой рассказ «В конце лета». Этого момента я ждал полгода, если не больше. По меркам журнала рассказ был великоват и из-за этого никак не становился в номер.
— Не хочу сокращать, — сказал мне заведующий отделом прозы Максим Петрович Дашкевич, которого все звали Дедом. — Легко читается, а это не так часто бывает. Потерпите.
И я терпел до двенадцатого номера. Меня, конечно, утешало, что рассказ похвалил сам Дед. Видимо, что-то в нем все же было.
Мне самому больше других нравились рассказы Владимира Короткевича, да и не только рассказы. В девятом классе мне в руки попал его роман «Колосья под серпом твоим», и я твердо решил писать как Короткевич. До сих пор, как и большинство моих одноклассников, я восхищался Ремарком.
— Давай напишем своих «Трех товарищей», — предложил как-то Саня Сварцевич, с которым я сидел за одной партой.
— Можно, — согласился я. — Только у нас такой машины, как в романе, нет. Девушки тоже не подходят. Там же немки.
Саня вынужден был со мной согласиться. Мало того, что героиня романа Ремарка была немка, она еще и неизлечимо больная. Наши новогрудские девчата на больных не походили. Наоборот, от их бюстов и бедер невозможно было отвести глаза, когда на Свитязи мы с ними купались или играли в волейбол.
— Ты с Томкой уже целовался? — спросил Саня.
— Один раз, — пробормотал я, краснея.
— Об этом и надо написать, — сказал Саня.
Я подумал, что из него получился бы хороший литературный критик.
— Нет, — помотал головой Саня. — Я в физико-математической школе учусь.
Он на самом деле учился в заочной физико-математической школе Московского государственного университета. Оттуда ему присылали стопки бумаг с задачами, от одного вида которых мне становилось плохо. Саня удовлетворенно усмехался. Мне казалось, что в этой школе он учится только ради того, чтобы испортить мне настроение.
— Не только тебе, — сказал Саня. — Верка тоже за сердце хватается.
Вера Пеплова была самая красивая в нашем классе девочка. И я ни разу не видел, чтобы она хваталась за сердце.
Но и Саня, и Вера жили сейчас своей жизнью, о которой я мало что знал. Саня окончил Киевский институт инженеров гражданской авиации, Вера уехала к родственникам куда-то в Россию. Была она дочка военного, что служил в одной из многочисленных частей, разбросанных по Белоруссии.
А я сижу в мемориальном кабинете Якуба Коласа и расписываю карточки для словаря языка нашего классика. Кстати, он мне тоже нравился, особенно «На росстанях». Хотя и рассказы у него были прекрасные. В мировой литературе он занимал достойное место, мне было приятно об этом думать.
— Значит, решил увольняться из института? — спросила Лида, собираясь уходить домой.
Обычно мы с ней задерживались после работы, однако сегодня она была не в настроении. Это было понятно по тому, с каким раздражением она бросала в сумочку зеркальце, помаду, тени и прочую ерунду.
— Увольняться? — удивился я. — С чего ты взяла?
Она грохнула дверью и пропала. Я в недоумении посмотрел ей вслед. Во-первых, я действительно никуда не собирался уходить. Даже мыслей таких не было. Хотя…
Сейчас я находился в том же положении, что и после окончания университета, когда меня не взяли в аспирантуру на мою любимую фольклористику. А я очень хотел стать вторым Никифоровским, Сержпутовским или Романовым. Даже был согласен на лавры Шейна. Моя дипломная работа «Каравайные песни Белорусского Полесья» была без пяти минут кандидатская, об этом говорил не только руководитель диплома Петрова, но и другие преподаватели. Надо было потерпеть, сдать кандидатский минимум и все должным образом оформить.
