Читаем Трудно быть духом онлайн бесплатно
Полковник Бородин медленно поднялся из-за стола. Он был командиром части. Поэтому первое слово принадлежало ему. Бородин задумчиво пригладил усы и взял в руки стакан. Его голос, в котором отчётливо слышались трагические нотки, накрыл застолье.
— Товарищи офицеры, Олег Николаевич Шматко был прекрасным прапорщиком! Это большая потеря для наших Вооружённых сил!.
Офицеры Н-ской части опустили головы. На несколько секунд воцарилось молчание. Полковник Бородин вдруг улыбнулся и продолжил:
— Единственный, кто может восполнить эту потерю… ЛЕЙТЕНАНТ Шматко!
Раздался шум отодвигаемых стульев. Офицерский состав поднялся, дружно приветствуя нового члена коллектива. Зазвенели стаканы. Стало шумно и весело. Немудрёная закусь пошла «на ура».
Олег Николаевич Шматко в парадном лейтенантском кителе хлебосольно подложил командиру части кусок тушёнки.
— Уверен, что лейтенант Шматко стоит десяти прапорщиков! — выкрикнул заместитель командира по воспитательной работе майор Колобков.
Капитан Зубов поддержал:
— За молодого офицера — лейтенанта Шматко Олега Николаича!
До дна!.
Остальные офицеры присоединились:
— Ура-а-а!. Ура-а-а, Николаич!. Ни-ко-ла-ич! Ни-ко-ла-ич!.
— НИКОЛАИЧ!! — заорал ему кто-то в самое ухо.
Шматко вздрогнул… и проснулся. Поначалу реальность не пожелала укладываться в голове. Видимо, места там было не так уж и много. Тем более что праздничный стол никуда не делся, перекочевав из сна в нетронутом виде. Потом Олег Николаевич сфокусировал взгляд. Прямо перед его глазами обнаружился старый приятель — Данилыч.
— Ну? Чего разорался?. — недовольно пробурчал Шматко, окончательно просыпаясь.
Завскладом с насмешкой изогнулся в почтительном полупоклоне:
— Виноват, товарищ СТАРШИЙ прапорщик! Готов понести любое наказание, товарищ СТАРШИЙ прапорщик!
— Данилыч, хорош кривляться! — Олег Николаевич поморщился.
Он вспомнил, что банкет посвящён получению звания старшего прапорщика. А совсем не лейтенанта. Сон оказался всего лишь сном. А хотелось бы…
Домечтать ему было не суждено. Завскладом поднял стакан и укоризненно заворчал:
— Николаич, я тебя не узнаю! Пять лет прапорщиком отышачил…
Старшего получил, а квалификацию потерял! Мы ж только три звезды обмыли! А ещё три?!
Шматко послушно налил себе водки.
— Извини, Данилыч, задумался…
— Ночью думать надо! — наставительно хохотнул тот.
Внезапно в окно постучали. Завскладом поставил стакан на стол.
Олег Николаевич прошептал:
— Меня нет!
Данилыч подкрался к окну, озадаченно бормоча:
— Кого там нелёгкая?. — Он посмотрел в окно, потом распахнул его и крикнул: — Ну?! Чё барабанишь?!
Из внешней среды донёсся голос:
— У вас двери закрыты!
— Закрыты — значит, нет никого… Чё надо, сержант?
— Извините, а прапорщик Шматко не у вас? А то мы всю часть обыскали… Ему письмо заказное!
Данилыч не удержался:
— СТАРШИЙ прапорщик! — поправил он. — Давай сюда! Я его сам найду!
Почта для Шматко О. Н. пролезла в окно без труда. Хотя конерт был толстым. Завскладом громко и с выражением прочитал:
— Министерство образования…
— Дай-ка сюда! — Шматко забрал письмо, вскрыл и быстро пробежал глазами.
Ни хрена утешительного в послании не было. Деканат Технологического института уведомлял о сроках предстоящей сессии.
И бесцеремонно настаивал на личном участии старшего прапорщика в этом гиблом мероприятии. Олег Николаевич крепко задумался. Перед ним замаячила безрадостная перспектива, в студенческой среде называемая просто — «жопа».
— Что тама? — спросил не в меру любопытный Данилыч.
— Извини… Это личное! — скорбно отшил его Шматко.
— Личное? У тебя что, роман с Министерством образования? Чё-то ты темнишь, Николаич… Работаешь на Министерство обороны, а письма из Министерства образования получаешь! Шпионишь?!
Новоиспечённый старший прапорщик налил себе почти полный стакан.
— Ага! Давай — за старшего прапорщика Штирлица!
Никогда ещё Данилыч не был против выпивки. Но на всякий случай опасливо поинтересовался:
— А ты меня потом бутылкой по голове не шлёпнешь?.
Большая Игра подходила к апогею. Страсти накалились до предела. Ещё немного — и дело могло дойти до нарушения правил. Или до банального рукоприкладства. Чтобы снять напряжение и немного расслабиться, участникам тут же была предложена шоу-программа.
Метод, испытанный в лучших казино Лас-Вегаса, сработал и на этот раз.
Едва раздались первые аккорды, как шум стал затихать…
Ловкие пальцы музыканта легко прошлись по струнам, рождая знакомую всем мелодию. Чуть хрипловатый голос проникновенно запел:
Когда песня закончилась, в каптёрке второй роты уже царили мир и покой. Страсти улеглись. Под жидковатые аплодисменты рядовой Ходоков встал, изображая поклон. Конечно, майка и трусы с дырой на колене не могли считаться концертным костюмом. Но для поднятого среди ночи годился любой прикид. Лишь бы не заставлять «дедушек» ждать. В знак признания таланта исполнителя сержант Прохоров даже сказал:
— Вау!. Ходоков, блин! Да ты у нас — Малежик!
— Красавец! — поддержал его младший сержант Фомин. — Слова потом перепишешь!
Прохоров огорчённо покачал головой:
— Зашибись! У нас, оказывается, в роте есть магнитофон, а мы его ни хрена не слушаем… Ты чё молчал, Ходоков?!
Рядовой застенчиво потупился:
— Так никто и не спрашивал…
— А какого хрена тебя спрашивать?! Сам должен прийти и доложить: мол, имеется такой-то талант! — объяснил сержант.
Фомин махнул рукой, отпуская артиста:
— Ладно, музыкальная пауза закончена. Ходоков — отбой!
Продолжаем игру.
Возникла небольшая заминка. Потом сержант Прохоров повернулся и зарычал:
— Ты чё, умер?! Или забыл, на хрена ты здесь?!
Рядовой Медведев встрепенулся. На Большой Игре он выступал в роли крупье. То есть носил бабочку на шее, белые перчатки на руках и тяжёлый груз ответственности за сдачу карт — на душе. Мишка торопливо перетасовал колоду и отсчитал «дедушкам» по две карты…
Большая Игра возобновилась. Она захватила игроков полностью. Её загадочная непредсказуемость требовала громадных волевых усилий и тонкого знания психологии. В просторечии её называли «очко»…
— Надо бы крупье поменять… карта не прёт… — сквозь зубы сказал младший сержант Фомин.
Прохоров весело ответил:
— Нормальный крупье! И карта нормальная. Главное — во! — Он звонко постучал себя пальцем по лбу.
Фома заглянул в свои карты. Там красовались шесть и король.
— Ещё! — сдавленным голосом попросил он.
Крупье сдал карту. На руках у товарища младшего сержанта оказалась дама. Он кивнул:
— Ещё!
К даме пришёл король. Фомин заколебался.
Сержант Прохоров с ухмылкой искусителя подначил:
— Ну чё, хватит? А то опять же влетишь!
— Кто не рискует, тот не пьёт… — Фома хлопнул себя рукой по бедру. — Давай, Медведев. Хочу… третью снизу!
Крупье тщательно отсчитал карту. Фомин взял, опустил руку вниз, посмотрел и швырнул карты на стол:
— Твою мать!. Перебор!!
Сержант Прохоров громко заржал и спросил:
— Ну что, желание загадываем?
— Слышь, только без фанатизма… — жалобно попросил Фома.
Прохоров успокаивающе поднял руку:
— Ну что ж я, зверь?.
Как известно, карточный долг — долг чести. В старое время несостоятельные игроки даже стрелялись, когда не могли расплатиться. Прошлое давно умерло. А традиции выжили. Младший сержант Фомин безропотно поплёлся отрабатывать проигрыш…
Рядового Кабанова установили возле его койки с коробком спичек. Фома разделся, аккуратно складывая форму на табурет. Рядом приглушённо хихикнул Прохоров.
— Да что ж сегодня за день такой, а? — запричитал младший сержант. — Ну не идёт, и всё! То семнадцать, то перебор!. То семнадцать, то перебор!.
Кабанов, только что поднятый с кровати, неожиданно понял, в чём дело. Он почти проснулся и даже позволил себе неосторожно улыбнуться. На что Фома среагировал неласково:
— А ты чё лыбишься?! Щас у меня дёснами лыбиться будешь!
— Да ладно тебе, Фома! Уже б давно всё сделал! — успокоил его Прохоров.
Тот бурча зале под одеяло и закрыл глаза. Сержант тактично подсказал:
— Давай, Кабанов, командуй!
Рядовой робко пискнул, зажигая спичку:
— Младший сержант Фомин, сорок пять секунд — подъём!
Фома подорвался с койки, с лёту запрыгивая в штаны. Прохоров захлопал в ладоши:
— Оп! Оп! Оп! Давай-давай!
На сапоги его должник потратил секунд десять. Уже застёгивая ремень, он подскочил к Кабанову и доложил, отдавая честь:
— Товарищ рядовой, младший сержант Фомин норматив выполнил!
Кабанов задул догорающую спичку.
— Уложился, — важно констатировал он.
Но теперь, когда карточный долг оказался выполнен с лихвой, Фома снова стал «дедом». Поэтому некстати приборзевший «дух» моментально огрёб сдачу. От звонкого подзатыльника у рядового Кабанова заложило в ушах.
— Сам знаю, придурок! — рявкнул товарищ младший сержант. И угрожающе повернулся к торчащим из-под одеял зрителям. — Что вылупились, душары?! Учитесь, пока я жив!.
Под интенсивный хохот довольного Прохорова «духи» испуганно попадали на подушки…
Вторая часть грандиозного праздника, посвящённого новому воинскому званию Шматко, захлестнула кухню малогабаритной квартиры. За столом сидели: старший прапорщик, девушка Маша и её мама. На столе стояла бутылка вина и закуска. Причём без малейшего намёка на сою. Господа пили и закусывали. Вернее, это делали дамы.
Сам виновник торжества пребывал в похмелье. Отчего сильно грустил и тайно икал про себя.
Похмеляться он не любил. Есть не мог. А жить — не хотел.
— Олег Николаевич, а что это вы не пьёте? — задорно поинтересовалась Машина мама.
От упоминания об алкоголе Шматко немного позеленел.
— Да, как-то… не хочется, Анжела Олеговна. Может, у вас минералка есть?
Мама ничего не заметила:
— Помилуйте, Олег Николаевич, какая минералка?! У вас такое повышение… Надо это отметить!
— Знаете, не в том возрасте мы уже… Чтобы каждую мелочь отмечать, — тактично намекнул прапорщик.
— Какая же это мелочь? Старший прапорщик — это тебе не лейтенантик какой-нибудь!. — искренне обиделась за него Анжела Олеговна.
Маша почувствовала некоторую неловкость момента. Она поспешно вмешалась, сглаживая острый угол:
— Мама! Лейтенант по званию выше старшего прапорщика!
— Да? Так он же старший…
Шматко преодолел внеочередной выступ тошноты и авторитетно выступил:
— Понимаете, Анжела Олеговна, лейтенант — это офицерский состав, а любой офицер выше любого прапорщика.
— Да? Несправедливо!. — заявила она.
Маша успокаивающе погладила её по руке:
— Ничего… Вот Олежек институт закончит и станет офицером…
— Да уж… — неуверенно и грустно заявил Шматко.
Анжела Олеговна отвлеклась от неприятных мыслей, пускаясь в рассуждения:
— Значит, Олег Николаевич, у вас сессия до десятого?. Как раз, получается, вернётесь — и через две недели пост кончается.
— И что?
— Как «что»? Можно будет свадьбу сыграть!
Прапорщик от неожиданности чуть не поперхнулся и ляпнул быстрее, чем подумал:
— Чью?
— Как «чью»? — совершенно офонарела интеллигентная Анжела Олеговна.
Шматко сообразил, что надо уйти подальше от щекотливой темы.
Жениться он пока не собирался. И легенду о скором бракосочетании поддерживал исключительно ради благопристойности.
— А?! Да! Конечно. Свадьба — это да! Это надо… — интенсивно закивал он. — Только… Только… Мы тут подумали… Я тут подумал… Я считаю, что… Мария должна выйти замуж за офицера!
Буквально минуту назад мама усвоила, что жених её дочери — не офицер. Теперь выяснилось, что дочь собирается замуж неизвестно за кого!
— Как?. За какого ещё офицера… Маша?!
— Мама, Олежке ещё год учиться. Закончит институт, потом офицера присвоят… — пояснила девушка «на выданье».
Мама облегчённо выдохнула:
— А-а… Вы в этом смысле! Фу-у… Я уж невесть что подумала! Вы ж так не пугайте…
Если кто не в курсе, сообщаем — новорождённые часто плачут.
Говорят, бывают невероятно спокойные дети, которые просто плачут.
Но в основном грудные «цветы жизни» рыдают, вопят, орут и завывают.
Причём сутки напролёт. Невзирая на то, что папа хочет спать, а мама за день умоталась до изнеможения…
Капитан Зубов в майке и спортивных штанах сидел у детской кроватки. Он честно старался убаюкать дочку. Та нечестно не убаюкивалась. Супруга капитана дремала, пользуясь передышкой.
На втором часу неравной борьбы Зубов понял, что по-хорошему ребёнок не успокоится. Он принял волевое командирское решение и запел:
Плач резко оборвался. Видимо, вокальные упражнения Зубова поначалу просто потрясли детскую психику. Потом из кроватки раздался истошный вопль. Капитан умоляюще прошептал:
— Тихо… тихо, девочка моя. Отставить плакать. Сейчас что-нибудь другое…
Не плачь, девчонка-а, пройдут дожди.
Солдат вернётся-я, ты только жди-и-и…
Ребёнок опять смолк, переваривая новую порцию милитаристского вокала. Жена Зубова материнским инстинктом почувствовала неладное и проснулась. Она подняла голову и, прекращая соло капитана, громким шёпотом произнесла:
— Слушай, ты нормальные песни знаешь?
— Тихо! Не видишь — уснула! В песне главное не слова, а мелодия, — отозвался тот, настойчиво напевая:
Такого издевательства дитё не выдержало. Комнату огласил возмущённый рёв вперемешку с жалобным воем. Жена поднялась с кровати. Она подошла к колыбели и тихонько качнула, напевая:
Плач мгновенно стих. Ребёнок причмокнул губами, засыпая. В доме установились тишина и благостный покой. Вторая половина капитана Зубова растерянно сказала:
— Ой, не знаю, как вы завтра без меня управитесь. Хоть никуда не езди!
Он подошёл и обнял её за плечи:
— Вера, мы же договорились. Я уже и в части отпросился.
Поезжай спокойно. Оформишь пособие — и обратно…
— Это ж за три месяца сразу дадут, — улыбнулась она. — Я вам чего-нибудь привезу… Ты всё помнишь?.
— Да. Смесь в шкафу на второй полке. В двенадцать дать сок…
— Какой?
— Морковный, — отрапортовал Зубов. — В два часа положить спать…
Жена поцеловала его в щёку:
— Молодец, капитан…
На следующий день Зубов остался на хозяйстве. К поставленной задаче он отнёсся серьёзно. Не мешало бы, конечно, составить план- конспект на три дня занятий по дому. Но он усилием воли отмёл военный подход к мирной деятельности. Как выяснилось — правильно сделал. Время и силы рассчитать здесь оказалось невозможно. Потому что всё время приходилось делать несколько дел сразу.
К полудню капитан начал уставать. Он геройски стоял у плиты.
Одной рукой Зубов помешивал в кастрюле неаппетитное варево.
