Читаем Смоленский лекарь онлайн бесплатно

Свет в подвале держали две лампы от генератора.

Стол собрали из двух учительских, сдвинутых торцами. Под ним осталась стопка учебников географии — вынести не успели, и теперь на корешках стояли сапоги. У лестницы кто-то дописал мелом к расписанию уроков четыре фамилии. Три из них с галочками.

— Руднев, следующего куда?

Санитар держал носилки за передние ручки и ждал стоя, не опуская.

— Что у него? — Руки я вытирал на ходу.

— Плечо и голова. Голова вроде цела, он отвечает.

— Тогда к трубе, в угол, и не разворачивай. Отвечает — значит, потерпит.

— Он громче всех орёт.

— Громче всех — это хорошо. Ты за тихими смотри.

Носилки ушли к трубе. Санитар не спорил и второй раз не спрашивал: три правила, которые я поставил здесь на третьи сутки, к четвёртым уже никому не приходилось повторять. Свет над столом, а не над людьми. Один человек — одна задача. Кто внёс носилки, тот сразу выходит с пустыми. Всё, что не помещалось в одну фразу, переставало работать само.

— Наверх выйду на минуту.

Лестница шла в два колена. На площадке между ними лежал снег, надутый через выбитое окно, и снег не таял: за ночь тепло из подвала уходило вверх, в пустую школу, и там пропадало без всякой пользы. В коридоре первого этажа стояли составленные одна на другую парты, а над ними держался на двух кнопках плакат с алфавитом — буква «А» отошла вместе с углом и висела вниз головой. Прошёл мимо. Наверху меня занимали две вещи: где вход и насколько этот вход видно.

Во дворе стояли пять машин.

Стояли хорошо — тесно, грядка к грядке, от заднего откинутой грядки до крыльца шесть шагов. Кто их так ставил, тот думал о носильщиках и в своём деле был прав. Я отсчитал эти шесть шагов и остановился на седьмом.

— Старший кто здесь?

— Ну, я. — От второй машины отделился человек в бушлате, с ремнём через плечо, и на ходу дожёвывал сухпай.

— Разведи. Две за спортзал, две к воротам, одну оставь. И врозь, не в линию.

Он дожевал, оглядел машины, потом меня. Такие люди не спорят сразу; сначала они считают.

— Так дальше носить, товарищ полковник.

— Дальше носить, — согласился я.

Смотрел я не на него, а поверх школьной крыши, где серое стояло ровно, без единой прорехи, и высоты в нём не читалось никакой.

— Нас найдут по машинам, а не по подвалу. Школа тут не одна, школы одинаковые. А пять железных коробок в одном пятне — это метка, и метку видно.

— Видно, — согласился он неожиданно легко. — Только я вам так скажу. Вы у нас третьи сутки, а я тут вторую неделю. И на той неделе мы одного не довезли вот отсюда, от ворот. Сорок метров. Он на носилках кончился, и не от прилёта.

Возражение было правильное. Правильное возражение — самое неудобное, что может сделать человек, которому ты собираешься приказать.

— Как его звали? — Я обернулся к нему.

— Чего? — Он не понял и не стал делать вид, что понял.

— Того, кто на носилках.

Он посмотрел на меня внимательнее, чем до сих пор, и во взгляде не было ни обиды, ни готовности слушаться: он просто переставлял меня из одной графы в другую — из тех, кто спрашивает для порядка, к тем, кто спрашивает потому, что отвечать придётся ему самому.

— Не знаю. Мы ж их не принимаем, мы возим.

— Вот и я не знаю. И никто здесь не знает.

Пауза тут нужна была не ему, а мне, и я её взял.

— Три отгони сейчас. Две оставь у крыльца, к этим носите как носили. К тем трём — от ворот.

— И чем оно лучше? — Он уже прикидывал, куда их ставить.

— Тем, что три в стороне — это уже не пятно. А две у крыльца — это две, а не пять.

— А если по этим двум?

— Тогда по этим двум.

Он поскрёб щетину под скулой и ничего на это не ответил, и я досчитал за него до конца.

— Лишние сорок метров мои. Если кто из-за них не доедет, спросишь с меня, а не с себя.

— С вас, — повторил он, как повторяют то, чему верят не до конца. — Ну, добро.

Он пошёл к первой машине, всё ещё считая: теперь у него в голове стояли две цифры вместо одной, и обе были мои.

Снизу крикнули одно слово: «Бедро!»

Я пошёл к лестнице. Две машины остались стоять у крыльца, грядка к грядке.

Наверху больше ничего сделать я не успел.

Раненому шёл двадцать первый год. На жгуте химическим карандашом стояло время — два часа сорок минут назад, и цифра эта никуда не годилась.

— Кто накладывал? — Надпись я повернул к свету.

— Сам себе, говорят. Потом перетягивали.

— Два сорок. — Ножницы пошли вдоль штанины. — Работаем. Кедр, руки мне. Свет ниже на ладонь.

Свет опустился. Бинт лежал поверх бинта, и вся эта масса чавкнула под пальцами.

— Верхняя треть, изнутри. Держи ногу за колено и не давай ей уходить.

— Держу, — отозвался Кедр.

— Распускаю. Считай вслух.

— Раз, — начал Кедр. — Два.

На «два» из глубины толкнуло. Не струёй — коротким тупым выбросом, в такт своему. Я вошёл двумя пальцами туда, откуда толкнуло, и прижал к кости.

— Есть. Держу. Зажим.

Ручка легла в ладонь ребром, знакомая, с насечкой. Зажим я поставил не глядя на собственное запястье, и мир сузился до пятна в две ладони шириной.

— Жгут снят, — доложил Кедр.

— Держи так. Второй зажим и нить.

— Нить? — Кедр поднял глаза ровно на то время, которого хватает поднять глаза. — Не шунт?

— Посмотри сам. Две секунды.

Он посмотрел. Сосуд разбило на длину в два пальца: вставлять шунт было не во что.

— Понял. Нить. — Он уже отматывал.

Выбор сузился до одного: перевязать, вывезти живым и решать ногу потом. У одного стола мы стояли четвёртый месяц, и объяснять на этом столе приходилось редко.

Первое пришло, когда я разводил края.

С потолка сорвалась пыль и легла ровным слоем на простыню, серым по зелёному. Лампы качнулись, тени от рук проехали по бедру и вернулись. За стеной уронили что-то железное, длинное.

От стола не отошёл никто. Это я занёс себе отдельной строкой: кто как стоит на прилёте, запоминалось всегда, и в людях после такого я почти не ошибался.

— Свет держи. Ровно держи.

Второе пришло ближе.

Лампы не качнулись, они кончились. Пол ушёл вниз и влево, звук сделался один, без верха и низа, и в этом звуке я договорил начатое:

— Нить давай. Длинную.

— Нить длинную, — ответили мне.

Голос ломался, как ломается он в восемнадцать лет.

Под правыми пальцами не оказалось ребристой ручки. Не оказалось вообще ничего железного: только тёплое, скользкое и два моих пальца, сведённые на нём намертво.

Свет стал один. Жёлтое пятно с ладонь, слева и низко, и оно ходило вверх-вниз, потому что руке, которая его держала, приходилось тяжело.

Гром не прекратился. Он переменил породу: вместо коротких ударов пошли длинные, стелющиеся, с промежутком в три-четыре удара сердца, и приходили они не сверху, а сбоку, от земли. Правое ухо брало этот гром плоско, как через воду.

Голову поднимать было нельзя, и я её не поднял.

Пальцы, которыми я держал жилу, были чужие. Широкие в кости, молодые, с обкусанным ногтем на среднем. Держали они правильно, но держали как чужие: усилие приходилось назначать словами, отдельно на каждый.

Отпустишь — этот кончится минуты за три. Соображение пришло первым и встало первым. Вопрос, где я и что со мной сделалось, занял очередь вторым и простоял в ней долго.

— Свет мне сюда. На ладонь ниже. И не дыши на него.

— Не дышу, батюшка. Свеча сальная, оплывает шибко.

Свеча.

Пламя стояло криво, приваленное к одному краю, и по чашечке полз наплыв: сало уходило вниз быстрее, чем горел фитиль.

Под жёлтым пятном лежало бедро, развороченное поперёк, с рваными краями. Раненый дышал часто и мелко. Его держали за плечи и за здоровую ногу, держали крепко, в четыре руки, потому что другого способа здесь не знали.

— Нить где? — Пальцев я не разжал.

— Вот нить, вощёная. — В левую ладонь ткнулось. — Вощёная нить, — повторил ломкий голос, будто сдавал по описи.

Нить оказалась толстой, в две волосины конского хвоста, и мохнатой на ощупь. Второго зажима не подали. Под рукой у меня не оказалось ничего, кроме собственных пальцев.

Сзади хлопнуло — коротко, как хлопает на ветру мокрое бельё.

— Тимка!

Голос пришёл справа, хриплый, с чужим порядком слов внутри русского.

— Тимка, прочь от него. Кто дозволил тебе резать служилого?

Я не тронулся с места.

Внутри шло своё: разрыв бедренной ниже пахового сгиба, отломок кости в мягких тканях, венозная кровь поверх артериальной, два сорок под жгутом.

Два сорок было у того. У этого не было жгута вовсе, и счёта времени у него не было тоже. Чужую цифру я снял и поставил на её место пустое место.

Наружу из всего этого выходить могло очень немногое.

— Господин лекарь. У него в бедре бьющая жила порвана. Отниму пальцы — он умрёт при тебе, а не при мне.

— При мне! — Шаги подошли вплотную, и немецкого в голосе прибавилось. — Всё, что тут делают, делают под моей рукой. Ты ученик. Ученик подаёт. Ученик держит. Ученик не берёт нож, покуда мастер не сказал ему «бери».

— Мастер не сказал. Мастер вошёл, когда я уже держал.

— И ты держишь. — Ближе он не подошёл ни на шаг.

— И я держу.

Пауза длилась ровно один залп.

— Макар. Свет ему. — Голос не поднялся ни на волос, и от этого стал хуже. — А ты, Тимка, запомни: я сказал «свет». Я не сказал «делай». За руку свою ответишь сам, и не тут ответишь, а на Москве.

Макар. Значит, ломкий голос зовут Макар.

— Макар, ремень нужен и палка в ладонь длиной.

— Ремень... — Он не двинулся. — Батюшка, а чей ремень-то?

— Твой. Снимай и подавай.

— Ремень, — сказал он уже с ремнём в руках. — Палка.

Ремень лёг выше раны, на здоровое, поверх свёрнутого вчетверо холста. Палку я продел в петлю и повернул четыре раза, пока толчки под пальцами не сели.

— Держи палку. Не отпускай, пока не скажу.

— Держу, батюшка, не отпущу.

Пальцы я отнял. Они не разгибались, их пришлось разгибать другой рукой, и большой сам собой лёг к основанию указательного — туда, где минуту назад стоял зажим, которого здесь не было и уже не будет.

В ране стало сухо на счёт «десять».

Потом налилось опять.

— Корпии сухой давай.

— Корпия.

Дно я выбрал. Оно открылось на палец.

— Крючок давай, Макар.

— Крючок.

Железо легло вдоль ладони. Кованое, с жалом на загибе.

Поддел, взял, потянул на себя. Конец жилы вышел из мяса — белый, сплющенный, короткий.

Слева ударило. Земля толкнула снизу, и свеча легла набок.

— Свет. — Макар выправил, и тень сошла с раны.

— Нить. — Узел лёг. Второй лёг поверх первого.

— Ещё нить.

— Ещё нить, — сказал Макар, и голос у него сорвался посередине.

Второй конец ушёл вглубь. Я пошёл за ним пальцем и нащупал его ногтем — чужим обкусанным ногтем на среднем.

— Крючок. Мельче бери.

Опять залп, ближе. Раненый забился под руками.

— Держите. Крепче держите.

Жила вышла. Нить обошла её дважды.

— Распускай на пол-оборота.

— Пол-оборота. — В ране налилось и встало.

— Ещё на пол-оборота.

Налилось. Встало.

— Снимай ремень совсем.

Макар снял. Я смотрел в рану и считал до тридцати.

Дно раны осталось сухим.

Корпию я укладывал сам, полосу за полосой, и на каждую полосу уходило больше времени, чем на узел.

— Холст, который почище.

— Этот с исподу лежал, его не мочило. — Макар подал свёрток. — Холст.

Стопа под ладонью оставалась холодной. Не мёртвой — прохладной, как железо в сенях; под кожей на щиколотке ходило слабое и редкое, а большой палец на ноге дёрнулся, когда я надавил ногтем.

Пока нога была жива. Что от неё останется к утру, я не знал и знать не мог: смотреть придётся заново — через час, потом на рассвете, потом ещё, и в какой-то из этих разов её всё-таки могут отнять.

— Жив? — Голос пришёл от входа.

— Жив.

— Кровь? — Шаги остановились.

— Стоит.

Полковой лекарь обошёл козлы. Невысокий, с редкими светлыми волосами, прилипшими ко лбу, с водянистыми голубыми глазами, которые смотрели не на раненого, а на рану. В руке он держал ланцет и замшевую тряпицу и полировал одно другим, ровно, круговым движением.

— Ученик вязал жилу, — проговорил Ланге. Он не спрашивал. — Ученик. Скажи мне, Тимка: а что было бы, кабы он умер под твоей рукой?

— Он бы умер. — Головы от повязки я не поднял.

— Нет. — Тряпица прошла по лезвию ещё раз. — Он бы умер, и вина легла бы на меня, не на тебя. Инструмент мой. Сундук мой. Опий мой. И вина моя. Ты — рука. Руке головы не рубят, рубят голове.

— Он покуда не умер.

— Сегодня. — Он дал слову постоять.

Ланге положил ланцет на тряпицу и накрыл углом, придавив сверху большим пальцем.

— Ты молодой, — сказал он. — Ты думаешь, дело кончается, когда кровь стала. Дело кончается на третий день. На третий день у него пойдёт антонов огонь, я приду с пилой, и вот тогда ты вспомнишь, чья тут была рука.

— Может, и не пойдёт.

— Может. — Спорить он умел и любил, это стало видно сразу. — Я двадцать лет режу. Из них семь лет в чужой земле, где я никому не Мартин Ланге, а Тимкин мастер, и другого имени мне тут не будет. Скажи, сколько я схоронил тех, у кого кровь стала?

— Не знаю. Много было.

— И я не знаю. Считать перестал.

Он сказал это без жалобы. На слове «перестал» пальцы задержались на тряпице, и лезвие скрипнуло громче. За двадцать лет мёртвые, видно, научили его произносить числа ровно. Но сейчас число не сошлось, и мне почудилось: сердился он не на меня — на себя за то, что всё-таки помнил.

— Опия ему не дам, — сказал он. — Это ты тоже спросить хотел.

— Дай половину доли.

— Половину. — Он помедлил над словом.

Ланге не рассердился, и это оказалось хуже, чем если бы рассердился.

— В сундуке склянка. Из склянки выйдет четыре доли, и это всё до Вязьмы, ежели дорога будет цела. К ночи мне принесут два десятка, и всякий будет кричать так же, как этот. Скажи: четверых выберешь ты или я?

— Я выберу, — ответил я.

— Вот. — Тряпица ушла в карман кафтана.

— Вот ты и сказал самое главное. Коли ученик сам выбирать берётся, он уже не ученик. Он беда — и не себе, а другим.

— Тогда выбери ты. Сейчас, при мне. Четверых.

— Не при тебе. — Он смотрел мимо меня.

— Отчего? — Глаз я не отвёл.

— Оттого, что при тебе я выберу не тех.

Он отвернулся к сундуку и начал перебирать в нём что-то, чего мне видно не было. Дважды переставил с места на место одну и ту же склянку. Спину держал прямо, зато пальцы торопились. Стыдился — не настолько, чтобы уступить, но достаточно, чтобы не смотреть на меня.

— В тетрадь я пишу, кто резал, — сказал он в сундук.

— Напиши, что резал ты.

— Врать в тетради? — Тут он обернулся. — Нет. Он сгорит через три дня — спросят с меня. Встанет — скажут: лекарь Ланге выходил. Я напишу как есть, Тимка, и на Москве в приказе скажу так же. А ты считай, где тут твоё место.

— Между двумя твоими случаями.

— Под ними.

Спорить дальше стоило бы деньгами, званием или бумагой, и каждое из трёх лежало у него, а не у меня; всё, чем я располагал под этим полотном, было умение, которое здесь никем не удостоверено, и правота.

Корпии в мешке осталось на ладонь, холста — три полосы, и две из них ходили по второму разу. Остаток я отложил к стене и пересчитал ещё раз: от этих двух цифр здесь зависело больше, чем от моих рук.

Раненый разлепил глаза. Ноготь у него скрёб доску сбоку, коротко и часто, и по этому скрёбу выходило, что кричать он себе не позволяет.

— Ногу, — он потянул воздух сквозь зубы, — ногу не отняли?

— Нет. При тебе она.

— Ждан я. Аверкий Ждан, тверской. — Он назвал себя раздельно и повторил прозвище, будто сдавал его на сохранение. — Не режь, батюшка.

— Сегодня не отрежу.

Ладонь я положил ему на грудину, ровно и тяжело, чтобы он перестал приподниматься.