Читаем Шишимора онлайн бесплатно
— Ясно, что-то подобное я и предполагала. Все это, конечно, интересно, но не доказуемо. И вам, как человеку военному, должно быть стыдно, что вы всякие россказни за правду принимаете.
— Но ведь, скажи, романтично? — хихикнул дед.
— Очень! Фонтан красивый, его отмыть и отполировать надо. И девушка хорошо сохранилась. Только это копия одной из скульптур Павла Соколова. Был такой скульптор в девятнадцатом веке. Его девушка с кувшином установлена в Екатерининском парке Царского села.
— Ого, да ты знаток! Ладно, Аглаюшка, больше мне тебя удивить нечем, пойду я. Рыбу, значит, брать отказываешься? — поднял он с пола ведро.
— Откажусь, Иван Петрович. Не до рыбы пока.
— Не надо ль подсобить чем по хозяйству?
— Спасибо вам огромное, пока сама справляюсь.
— Сама так сама. Ты, главное, ничего не бойся!
— Вашими молитвами.
— А я ж тебе главного в этой истории не сказал! — остановился старик. — Я когда у окна стоял, слышал, как Новиков ее по имени назвал.
— Кого?
— Ну, ту, с кем он разговаривал.
Солнце опустилось, спряталось в кронах дубов и кленов, озаряя все вокруг золотисто-розовым цветом. Аглая прищурилась, глядя на Ивана Петровича. Старик сделал хитрое лицо и, выдержав паузу, с подвыванием произнес:
— Ма-арьюшка...
— Ну, все, с вас уха, Иван Петрович, — погрозила ему пальцем Аглая. — И щука. Фаршированная! За вредность!
Старик рассмеялся в голос. Когда он ушел, Аглая вернулась в дом. Выключила картошку и замотала кастрюлю полотенцем. День выдался богатым и на погоду, и на разговоры. А ведь еще не вечер. Скоро придет Ирина, будет звать ее на гулянья. Снизу из-под холма уже слышались переливы гармошки.
Она зашла в спальню, чтобы закрыть форточку. Повернулась к кровати и замерла: василек, который она сама оставила на подоконнике в кабинете, теперь лежал на подушке.
В ту зиму умерла бабка Гмыря. Это она еще пожила. Ей, прошедшей тюрьму, потерявшей почти все зубы и здоровье, самой было смешно, что она все еще «коптит» воздух. Жальче, конечно, младенцев или молодых, но без Гмыри стало как-то особенно тоскливо. Теперь-то уж Прасковья знала, зачем тела сжигают: вокруг непроходимая чаща, в которой зверь дикий водится. По ночам, совсем близко от изб, воют волки. Нужно обороняться от непрошенных гостей, ужель еще за кладбищем следить? И то ужас какой: разроет зверь могилу, как нору, растащит кости. Спаси и помилуй, господи...
И хоть к страшным кострищам Прасковья давно привыкла, а все же старалась правдами и неправдами укрыться, чтоб лишний раз не видеть. После поминальной службы выходила из молельной одной из последних, плелась позади толпы, а потом шмыг в пустую избу, словно голодная мышь. Спрячется под заваленными тряпьем лавками или за печкой и сидит там тихо-тихо, пока все не вернутся. А потом в дела включится, будто так и надо, и никто ей ничего супротив ни разу не сказал.
Расти она не росла, оставалась мелкой и тощей, что ивовая веточка. И еще одна беда с ней приключилась, аккурат с того дня, когда матери не стало, — голос свой Прасковья то ли сорвала, то ли какая другая болячка одолела, но говорить она перестала и потребности в этом более не испытывала. Ее жизнь, расписанная с утра до вечера, не требовала слов. О чем говорить, когда все наперед известно? Вот она — жизнь, а вот — смерть. И разницы между ними никакой.
Ложишься спать и будто проваливаешься в черную болотную жижу. Темнота заползает через уши, ноздри и рот, не заткнешь, не отвертишься. Но зато в этой темноте через какое-то время становится легче и спокойнее. Перестаешь слышать лающий кашель и сипящий храп, забываешься тяжелым сном, мечтая однажды не проснуться. Будто бы сон — это смерть. Поначалу страшно, а потом — хорошо...
Но утро все равно наступало: холодное, тоскливое, несущее с собой привычную тоску по чему-то живому и теплому.
Молитва, скудная еда, работа, затем опять молитва.
По зиме вообще труднее жилось. Домашних животных следовало беречь пуще глаза: наступит весна, даст бог, плодиться начнут. Но с каждым годом телят и козлят рождалось все меньше. В общине питались в основном тем, что с огорода. Ибо чревоугодие — большой грех.
Однако в доме отца Дементия было иначе.
Иной раз ветер подует и запахи принесет такие, что дышать забываешь. А нюх у Прасковьи стал отменный, даром что немая.
Но праздники случались.
Мужчины, что при отце Дементии жили, ходили на охоту. А общинные — нет. Старики да подростки оставались на хозяйстве. Раньше Прасковья об этом не задумывалась, а теперь соображает. Ружья-то только у главных. Так вот, если удается подстрелить кабана или лося, то уж тут радость великая. В ход идет все вплоть до рогов и копыт. На улице мясо хранить нельзя, после разделки куски складывают в подпол, вырубая в мерзлой земле что-то вроде колодца.
