Читаем Пропавшая истинная онлайн бесплатно

Глава 1. Дом для конца

Глава 1. Дом для конца

Катя

Я не бежала от жизни. Я просто ехала на свою последнюю остановку.

Старенькая «Калина» подпрыгивала на колдобинах, и каждый удар отдавался тупой, ноющей болью под правой лопаткой.

Дорога в Черёмушки не была дорогой в привычном смысле слова. Это была скорее идея дороги — две колеи, между которыми упрямо пробивалась трава, и редкие заплатки из гравия там, где когда-то, наверное, пытались что-то ремонтировать. Я выключила кондиционер и открыла окно, пытаясь дышать. Воздух здесь был густой, настоянный на запахе прелой хвои, скошенной травы и цветущей липы. Он казался почти съедобным.

Я прижала ладонь к боку. Под тонкой тканью рубашки прощупывалась она. Моя личная, эксклюзивная, неоперабельная.

— Шесть месяцев, Катерина. Максимум семь, если организм решит поупрямиться, — сказал врач, не глядя мне в глаза.

Мама упрямилась восемь. Я, видимо, буду скромнее.

Деревня возникла из марева жаркого дня внезапно, словно выплыла из тумана. Одна улица, двадцать домов. Два с заколоченными окнами, один с провалившейся крышей. Мой был последним. Дальше начинался лес — густой, тёмный, даже в полуденном солнце казавшийся почти чёрным. А чуть в сторону, судя по карте, была речка.

— Ну вот и всё, — тихо сказала я отражению в зеркале заднего вида.

Отражение смотрело на меня светлыми глазами с бледного лица, которое когда-то было красивым. Теперь кожа была прозрачной, почти пергаментной, под глазами залегли тени — не от недосыпа, а от усталости, которая копилась годами и наконец-то прорвалась наружу. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Губы — бледные, без следа помады.

Почти тридцать один год. Квартира. Работа в бухгалтерии. Мать, которая ушла, когда мне было девятнадцать. И вот теперь — шесть месяцев тишины.

Я заглушила мотор. Тишина обрушилась на меня не сразу. Сначала она была робкой, потом набрала силу и наконец придавила к сиденью плотной, ватной стеной. Ни гула трассы, ни соседей за стенкой, ни бесконечного, сводящего с ума городского шума. Только стрёкот кузнечиков и где-то очень далеко — еле уловимое журчание воды.

Я сидела в машине ещё минут пять, глядя на покосившуюся калитку. Мне не было страшно. Страх остался там, в городе, вместе с проданной однушкой, сочувственными взглядами коллег и белыми стенами онкоцентра. Здесь, в этой глуши, была только я и мой личный таймер.

Дом оказался хуже, чем на фото в интернете. Бревна потемнели от времени, зелёная краска на ставнях облезла, превратившись в лохмотья. Но крыша была целой, а печная труба не выглядела совсем уж безнадёжной.

Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старым деревом. Я обошла две пустые комнаты, открыла кран на кухне — из труб с грохотом плюнула ржавая вода, а потом пошла чистая, ледяная, с привкусом железа.

— Сойдёт, — сказала я пустоте. Голос прозвучал чужим, хриплым и тихим.

Разгрузка заняла почти два часа. Я была глупой: решила, что если буду делать это медленно, то не устану. Но тело, которому и так приходилось тратить все силы на борьбу с болезнью, взбунтовалось. Сумки с одеждой и постельным бельём. Полотенца. Пакеты с едой. Коробки с книгами — взяла с собой только те, что любила, остальные раздала. Небольшой набор посуды. Аптечки — целых три: обезболивающие, жаропонижающие, противорвотные. И маленькая, чёрная коробочка с морфином в ампулах — на самый крайний случай. Врач в хосписе выписала с грустной улыбкой: «Надеюсь, не пригодится».

Я тащила очередную коробку к крыльцу, когда ноги предательски подкосились. Я не упала — успела упереться коленом в ступеньку, — но коробка выскользнула из рук и с глухим стуком рухнула на землю.

Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Где-то под рёбрами, справа, кольнуло — коротко, остро, знакомо.

— Не сейчас, — прошептала тихо. — Пожалуйста, не сейчас.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Я осталась сидеть на ступеньке, прижав ладонь к боку, и смотрела, как по двору бегает тень от облака. Двор был большой, заросший высокой травой, в которой угадывались очертания когда-то аккуратных грядок. В глубине, за домом, виднелись яблони — старые, корявые, но с тяжёлыми, налитыми плодами. Рядом — вишня, слива. И какая-то груша, тонкая и высокая, словно тянущаяся к небу.

«Я умру под яблоней». И почему-то эта мысль не испугала, а наоборот — успокоила.

— Вам помочь?

Голос прозвучал так низко и неожиданно, что я вздрогнула всем телом и открыла глаза.

У калитки стоял мужчина.

Огромный. Это было первое, что пришло в голову. Не просто крупный — огромный. Широкие плечи, сильные руки, тёмная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, из-под которой проступали предплечья, покрытые сеткой мелких шрамов. Лицо — скуластое, с тяжёлым подбородком, заросшее короткой тёмной щетиной. Волосы — чёрные, короткие, подстриженные под машинку.

Но больше всего меня поразило не это. Меня поразил его взгляд. Тёмно-серые, почти стальные глаза смотрели на меня не так, как смотрят на больную, умирающую женщину. В них не было жалости. Не было любопытства. Он смотрел на меня так, словно я была частью пейзажа. Частью леса, которую он оценивал на предмет опасности.

— Я Егор, — сказал он. Голос был хриплым, словно он долго молчал. — Сосед.

Я медленно, с трудом поднялась, цепляясь рукой за перила. В боку снова заныло, но я стиснула зубы.

— Катя, — выдохнула я. — Я... купила этот дом.

Он кивнул. Его взгляд скользнул по мне — быстро, цепко, задержавшись на моей бледности и на том, как я осторожно держу руку у рёбер. Потом он посмотрел на коробки в багажнике.

— Тяжёлые?

— Остались книги, — ответила я, чувствуя себя нелепо.

Он подошёл. Двигался он, несмотря на размеры, бесшумно, почти плавно. Поднял коробку одной рукой, словно там были одни перья, и отнёс на крыльцо. И так несколько заходов.

— Спасибо, — сказала я. И тут же осеклась, потому что он сделал шаг ближе.

От него пахло лесом. Не тем лесом, который бывает в парке. А диким, непроглядным. Хвоей, сырой землёй, озоном перед грозой и чем-то ещё — резким, мускусным, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

— Я не ожидала, что тут есть соседи, — призналась честно.

— Жилых домов пять, — коротко бросил Егор. — В двух старики. В одном пока пусто, хозяйка, баба Нина, уехала к детям. Ну и я. Вы одна? — спросил он.

— Одна.

Он помолчал. Кивнул, словно я сообщила ему секрет, который он и так знал.

— Лес близко, — ровно сказал он. — Ночью волки выходят. Кабаны. Дверь закрывайте.

У меня по спине пробежал холодок. Я сглотнула, стараясь не выдать дрожи в голосе. Я боялась собак. Панически, иррационально, с детства. Но здесь, глядя на этого дикого отшельника, я лишь кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Он развернулся и пошёл обратно.

— Если что — зовите. Помогу.

И он ушёл, растворившись в мареве жаркого дня так быстро, словно его и не было.

───

К вечеру я свалилась с ног. Спина ныла, голова гудела. Я выпила две таблетки обезболивающего, заела их сухим печеньем и вышла на крыльцо.

Солнце село, окрасив верхушки сосен в густой фиолетовый цвет. Становилось прохладно. Я завернулась в старый шерстяной плед и сидела, глядя, как темнеет лес.

Тишина здесь была другой. Не пустой, а живой. Лес дышал. Шуршал. Где-то далеко ухнула сова.

Я закрыла глаза, вдыхая остывающий воздух. «Сто восемьдесят дней», — подумала я. Сто восемьдесят рассветов и закатов. Мне стало так спокойно, что захотелось плакать. Не от горя. От облегчения. Больше ничего не нужно. Не нужно лечиться, не нужно надеяться, не нужно бояться завтрашнего дня.

И тут я почувствовала это.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение чужого внимания. Кто-то смотрел на меня.

Я открыла глаза и медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову к лесу.

Сумерки сгустились. Между стволами старых сосен стояла тень.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Холодный липкий страх обдал меня с ног до головы. «Собака», — пронеслось в голове. Большая. Или волк.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Я просто смотрела, как тень делает один шаг вперёд, выходя на край света, падающего из окна.

Я закрыла рот от ужаса. И тут же тень рванулась обратно, в чащу, бесшумно и быстро.

Я выдохнула, дрожащими руками натягивая плед на плечи. Может, показалось? От слабости. От таблеток.

Я быстро встала, зашла в дом и задвинула тяжёлый деревянный засов. Потом проверила окна. Заперла всё.

Ночь я провела в полудрёме, вскидываясь от каждого шороха. А когда сон наконец сморил меня, начались они. Мои ночные кошмары. Те, что мучили меня с самого детства.

Я бежала. Бежала по тёмному, сырому лесу, цеплялась за ветки, ноги путались в корнях. А за мной гнался он. Огромный, серый, с тяжёлым, ритмичным топотом лап. Я слышала его дыхание, чувствовала жар, идущий от его тела. Он был быстрее. Он был сильнее.

Вот-вот догонит. Вот-вот схватит. Вот-вот разорвёт.

Я споткнулась, упала на влажный мох, перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Надо мной нависла чёрная тень. Огромная голова с горящими янтарными глазами.

Я зажмурилась, ожидая боли. Ожидая, что он вцепится мне в горло.

Но боли не было.

Тяжёлая, горячая голова опустилась мне на грудь. Я почувствовала влажный нос, прикоснувшийся к шее. И вдруг, посреди этого дикого, страшного сна, меня накрыло понимание. Он не хотел меня убить. Но зачем он за мной гнался? Гнался все эти годы.

Я проснулась резко, словно вынырнула из холодной воды.

Сердце колотилось так, что болели рёбра. Ладони были мокрыми от пота. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь мутное стекло, рисуя на полу косые полосы.

Я села, тяжело дыша, и провела дрожащей рукой по лицу. Сон. Просто сон.

Но потом я зачем-то посмотрела в окно.

На краю леса, там, где тени сливались в одно целое, стоял он.

Я видела только силуэт и две маленькие точки — янтарные, светящиеся в темноте, как два уголька. Он смотрел прямо на меня.

Страх вернулся, но я не отвела взгляд. Он не двинулся с места. Мы смотрели друг на друга несколько минут.

А потом он медленно опустил голову. И растворился в ночи.

Я медленно легла обратно, натянула одеяние до самого подбородка и закрыла глаза. Стук сердца постепенно успокаивался.

И, к своему удивлению, уснула. Без снов.

Глава 2. Спящий зверь

Глава 2. Спящий зверь

Егор

Волк спал.

Он спал уже так долго, что я порой забывал, каково это — чувствовать его присутствие под кожей. Обычно волк жил во мне, пульсировал в такт сердцу, требовал бега, охоты, простора. Теперь же он свернулся клубком где-то в районе солнечного сплетения и не подавал признаков жизни. Тяжёлый, коматозный сон. Единственный способ, которым звериный разум мог пережить боль потери.

Когда уже потерял всякую надежду.

Я рубил дрова. Топор со свистом рассекал воздух и с глухим, сочным стуком вонзался в чурбак, раскалывая его пополам. Раз. Два. Три. Мышцы горели приятной, привычной усталостью, заглушая мысли. Газа в нашей глуши нет и не предвидится, поэтому топить печь приходится только углём или дровами. Углём — когда лень. Дровами — когда хочется, чтобы в доме пахло летом, даже если за окном ноябрь.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел через забор.

По соседнему двору, спотыкаясь на кочках, шла девушка. Она тащила тяжёлую спортивную сумку, и это зрелище разрывало мне сердце. Девушка выглядела ужасающе. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные провалы вместо глаз, тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним движением. Она остановилась, перевела дух, прижала руку к боку и поморщилась так, что я невольно сжал челюсти.

Я нахмурился. Человек во мне чувствовал лишь обычное, человеческое сочувствие. Новая соседка болеет. Тяжело ей. Надо бы помочь, раз сама не может.

Я же не совсем одичал за это время.

Я хорошо помнил день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Мне тогда по документам было тридцать пять (хотя по факту я пережил три войны и одну революцию, но бумагам виднее). Я работал в пожарке. Привёз напарника в больницу с ожогами, сдал врачам и пошёл на выход.

И почувствовал.

Не знаю, как это описать словами. Мир просто перевернулся. Воздух вдруг стал густым, как горячий сироп. Запах. Он ударил в нос, заставил волка внутри взвыть и встать на дыбы, а человеческий разум отшибло напрочь. Пахло лесом после дождя, спелой земляникой и чем-то невообразимо родным, сладким и тёплым.

Истинная.

Я шёл на запах как зомби. И пришёл в родильное отделение. Меня, грязного, пахнущего гарью, как ни странно, пропустили. Видимо, решили, что я чей-то измученный отец.

Я прижался лбом к холодному стеклу. В третьем пластиковом корытце под лампами лежал крошечный комочек. Девочка. Она спала, сжав кулачки. Совсем маленькая, не как все остальные. Недоношенная.

Связь щёлкнула, как туго натянутая струна, впиваясь в самое сердце. Моя. Это слово пульсировало в висках, требуя подчинения. Мне хотелось выбить стекло, забрать её, завернуть в свою куртку и унести в лес, спрятать от всего мира. Но я был человеком в пропитанной дымом форме, а она — чужим и недоношенным ребёнком, которому нужна врачебная помощь.

Я не мог остаться. Мне нужно было время. Нужно было всё обдумать. Девочка-оборотень в обычном роддоме? Значит, либо оба родителя наши, либо отец очень сильный. Я вернулся следующим вечером. Хотел хотя бы познакомиться с её матерью.

Но в третьем корытце лежал другой младенец. Пухлый мальчик.

Паника, холодная и липкая, обдала меня с ног до головы. Я рванул к постам. Схватил за руку первую попавшуюся медсестру.

— Где она? — хрипел я, чувствуя, как волк рвётся наружу, ломая кости. — Девочка! Из третьего корытца! Где ребёнок?!

Медсестра посмотрела на меня с холодной брезгливостью. От неё пахло дешёвым кофе, хлоркой и усталостью.

— Успокойтесь, молодой человек. Та девочка умерла ночью. Недоношенная была. Не выжила.

— ВРЁТЕ! — прорычал я, и женщина в ужасе отшатнулась, уронив бумаги.

Я закрыл глаза, вдыхая воздух больницы. Я искал её запах. И я нашёл его. Слабый, угасающий, но он был. Он витал под потолком, на одежде врачей. А вот запаха смерти — того самого, гнилостного шлейфа, который мы, оборотни, чувствуем за версту — в отделении не было. Дети не умирали тут, несколько дней точно.

Я сошёл с ума. Я пробрался в кабинет врача, перевернул все журналы выписок. Объездил все адреса рожениц, обнюхал каждый дом, подъезд, даже мусорные баки.

Ничего. Словно она растворилась в воздухе. Кто-то забрал её. Кто-то скрыл её. А медсестра... медсестра просто солгала. От неё пахло липким, кислым страхом, когда я припер её к стене вопросами.

Её просто украли у меня.

───

Потом были годы.

Я продал всё. Сел в свой «УАЗ» и поехал. Я скитался по России, как призрак. Москва, Питер, Урал, Сибирь, южные степи. Я останавливался в каждом городе, в каждом посёлке. Я ходил по детским больницам, садам, школам.

Волк внутри меня выл и требовал. Иногда я просыпался на полу собственной съёмной квартиры с разодранной в кровь грудью и горлом. Зверь требовал искать. Зверь умирал от тоски.