Читаем Правка (СИ) онлайн бесплатно

   ВАСИЛИЙ ВАРГА.

   Солдат советской армии

  Восьмого июня, когда на улице было необыкновенно тепло, и роса блестела последними бусинками от восходящего ласкового солнца, я встал раньше обычного, так как этот день был для меня, как для жениха, который идет первый раз под венец, за которым сплошная лирика и сплошные перемены в жизни. Мать с отцом тоже уже были на ногах и лица у них были сосредоточены, а матушка часто доставала платок из карманчика передника и вытирала им глаза. Я сразу же убежал подальше от дома, чтобы скрыть свое радужное настроение, дабы родители не подумали, что сын, единственный сын, рвется из дому, как голодная коза на пастбище.

  Армия - это же здорово, я уже взрослый, даже жениться можно было перед армией, как некоторые мои сверстники поступают. А если будет скучно, если появятся трудности - выдержим. А на войне как было? руку отрывали, руку пришивали, и солдаты в бой возвращались. Эти мысли будоражили мой мозг и вместе с тем страшили, а что там впереди?

  Приняв озабоченный вид, я вернулся домой, еще раз проверил свой чемодан. Это был квадратный деревянный ящик, сработанный мастером столяром, очень удобный для дома, но совершенно непригодный в дорогу. Нести такую поклажу с железной ручкой на крышке было никак, на горбу тоже несладко.

  Обычно проводы в армию отмечались с музыкой, богато накрытым столом, соседями, друзьями и обязательно невестой, а мы этого не могли себе позволить. Советская власть ободрала отца так, что все это описывать - никаких сил, можно распустить нюни, стукнуть кулаком по столу и все равно...каюк и слезами горю не поможешь.

  - Хорошо, что есть отец и мать, что они живы, что будут ждать, - нет лучших провожатых отца и матери, - сказал я себе и больше не думал об армейской "свадьбе".

  - Ну, сынок, пиши нам, я спать не буду первое время, - сказала мать, заключая меня в объятия. - Начнут нас мучить эти злодеи, кто за нас может заступиться, окромя тебя, родненький?

  Отец часто чесал то затылок, то подбородок, ничего не говорил, поскольку и говорить-то было нечего, но по выражению его лица я видел, что он страдает, ведь у него, кроме того, что его ободрали как липку, еще и эта дикая, неизлечимая болезнь под названием туберкулез легких. И единственного сына советская власть забирает.

  - Ты, пап, не переживай, ну и что, что я единственный. Время пробежит быстро, и я вернусь домой, а там будем решать, как быть дальше. Я, правда, мечтаю...получить образование и жить не так, как мы тут живем.

  - Дай-то Бог, сынку, лишь бы тебе было хорошо. Я...как-нибудь. У меня жизнь коротка. Туберкулез легких...он не излечим. Такова моя судьба, а судьбу Бог дает человеку. Не забывай о нас, присылай весточку. Это будет твоя благодарность за то, что мы тебя родили, вырастили и воспитали хорошим человеком.

  Он повернулся, попробовал поднять чемодан, немного поморщился, но ничего не сказал.

  Мать приготовила скромный завтрак, и мы втроем сели к столу, перекрестились и взяли ложки в руки.

  Я оделся, как положено, раскулаченным беднякам и выглядел несколько смешно и главное не по сезону. У меня был шерстяной свитер, дырявый во многих местах, сработанный три года назад, широкополая шляпа, просверленная молью во многих местах, на ногах старые облезлые ботинки оба на левую сторону, уже оба просили каши и штанишки - на правой ноге оборванные по колено.

  Как у всякого амбициозного голяка, у меня еще был философский вид, он-то и мешал мне соглашаться с тем, что я одет как настоящий бомж. И голову я нес высоко. И в моей бедовой голове вели войну между собой Бальзак с Шекспиром, а Толстой с Диккенсом.

  Отец схватил чемодан за ручку, приподнял и сказал:

  - Придется нести на спине.

  - Так пятнадцать километров же, как, папа?

  - Не переживай, сынок, я привычен. Давай помолимся и присядем перед дорогой. Так делали мой дед, мой отец, моя бабушка.

  Мать бросилась мне на шею, крепко прижала к груди и навзрыд заплакала, будто я никогда больше не вернусь.

  Она не отпустила меня, так и пошла, обняв и крепко прижавшись, а входную дверь не закрыла на ключ.

  -- Все, хватит, - сказал отец, - возвращайся домой.

  И только я шел, размахивая пустыми руками. Начитался книг, голова уже была забита неясным светлым будущим, и армия - первая ступенька на пути к другой жизни, другой судьбе, неведомой ни отцу, ни матери.

  Солнце поднялось довольно высоко на небе, стало припекать, но мы уже были на верху небольшой горы и стали спускаться вниз, к реке, которая звенела по горным гладким булыжникам, словно пела неведомую песню. Народу нигде, никого - шаром покати. Грунтовая дорога не окутывала нас пылью: ни лошадей, ни машин днем с огнем не сыскать. Перед Бычковом преодолели еще один бугор, покрытый дубовой рощей и спустились к главной трассе. За рекой Шупуркой меня подобрала грузовая машина. Я взобрался в кузов, отец мне подал тяжелый ящик, вытер покрытый потом лоб, и помахал рукой. Как-то мы так быстро расстались, словно нас кто -то напугал: когда я повернулся, чтоб помахать рукой, машина уже завернула на первом повороте и я никого, ничего не увидел. И отец остался растерянным. Он тяжело вздохнул и повернулся, чтобы сделать еще раз 15 километров в сторону дома. Ему еще суждено было увидеть своего сына четыре года спустя. Тогда у него прибавилось седых волос на голове, полностью оголился лоб, а в груди клокотали неясные звуки, которые он старался скрыть.

   ***

  В военкомате я оказался единственным призывником довольно странно экипированным, но дежурный по военкомату обрадовался. Процесс пошел, как говорится и никаких недоразумений не ожидается.

  - Рановато пожаловал, мог и завтра. Отъезд завтра и то в 11 утра.

  - Боялся опоздать. Я с детства мечтал служить в армии, а тут, если опоздаю, вы только отругаете, но в армию не отправите.

  - Надаем по заднице, а потом будем принимать решение, это в лучшем случае. Ты правильно решил: ехать раньше лучше, чем опаздывать. располагайся, парень. Ночевать придется в одной из свободных комнат на диване, кулак под голову, как в армии применимо к боевым условиям.

  - Мне нужна вода, свет, чтоб можно почитать, попить водички на ночь.

  - Небось устав уже раздобыл, ты, я вижу молодец, дослужишься в армии до сержанта, а там и сверхсрочником можно остаться. Все, вот кабинет свободный. Туалет на улице, пользуйся. Советская власть и туалет бесплатно предоставила, а товарищ Сталин сапоги выделит, гимнастерку и прочее. Хочешь - по городу можно прогуляться.

  - Да не люблю я ваш город, это не город, а деревня. Одна улочка и то не мощенная и даже туалета нигде нет, приходится углы увлажнять, если что.

  Я расположился на скамейке, рядом с туалетом, но с чтивом ничего не вышло: какие-то дурные мысли в голову пробрались и начали мной колошматить, будто я причастился граненым стаканом, наполненным православной.

  Вспомнились ребята старше меня, с которыми я пытался подружиться, но не всегда выходило. Эти ребята ушли добровольцами в советскую армию, как только советские войска в массовом порядке изгнали венгерскую армию, и село стало гордиться ими, да и начальство часто вспоминало их фамилии, и называло село, откуда они были родом. Но прошли каких-то три года и разнеслась дурная новость, что всех жителей края будут выселять в Сибирь в виде наказания за рост пособников бандеровцам, хотя бандеровцев было всего три человека и то вооруженные охотничьими ружьями. Что за хренотень такая, кто мог такое придумать? Советская власть приняла это за крупное вражеское соединение и послала два полка работников НКВД на зачистку нелояльных особей. Мало того, тройка охотников воспринималась, как три дивизии опасных врагов советской власти и тут- пошел шумок, что всех жителей будут выселять в Сибирь.

  Такого подарка жители не дождались: кто-то там наверху решил отставить эту операцию на более поздний срок, так как у великого сына советского народа началась зачистка на Кавказе. И тут два кавказца Берия и Сталин решили, что надо рэшит одын дэло, а потом другой дэло. Но другой дэло так и не было даже начато ввиду того, что гений всего человечества отправился на вечный покой к своему отцу и учителю Ленину в Мавзолей, где отныне обеих отмывали, отскрёбывали, намазывали до блеска. Преданные шли босыми со всего Советского союза, дабы посмотреть на их блестящие личика.

   ***

  В июньскую ночь сыровато и прохладно, сон не шел всю ночь и только в районе четырех утра, когда уже было светло, я не крепко задремал, а восемь уже был на ногах. Завтрак - кусок зачерствевшего хлеба и сала, да холодная родниковая вода вместо чая и ничего более.

  К десяти утра стали пребывать другие призывники с покрасневшими веками глаз, а некоторые даже с матерями, висевшими на шее своих чад и поливавшие их грудь материнскими слезами.

  Когда набрался полный автобус, водитель завел мотор. Офицер от военкомата сел в кабину и автобус тронулся. Во второй половине дня мы прибыли в конечный пункт Сваляво. Здесь призывников было так много - иглу не просунешь.

  Я решил открыть свой тяжелый деревянный ящик и напялить на себя ту одежонку, которая там у меня была. Это был тяжелый вязаный свитер из овечьей шерсти, проеденный во многих местах, возможно крысами, мышами или еще какой живностью, черная шляпа с широкими полями, просверленная молью во многих местах. Вид у меня был чудесный, но поскольку зеркала нигде не было, я и не подозревал, как я выгляжу.

  В Сваляву прибыл подполковник Переелка с десятью сержантами набрать курсантов в полковую школу при штабе армии Белорусского военного округа (БВО)

  Нам, новобранцам, устроили настоящую баню, а после бани направили в большой зал совершенно обнаженных, где за столами сидела медицинская комиссия, состоящая из врачей, сержантов и офицеров, которые просматривали наши личные дела в тоненьких папках, учитывая медицинские показатели о состоянии здоровья, образования, роста и стройности фигуры, отбирали в школу.

  Я потерял своих товарищей и голый со шляпой на голове, стал расхаживать туда-сюда перед комиссией, задрав голову, но никого ни о чем не спрашивая.

  Опытным взглядом в чине подполковника, офицер приметил меня, вернее мою шляпу, добродушно улыбнулся и позвал:

  - Эй ты, шляпа, подойди ко мне!

  - Есть подойти, товарищ полковник! - отчеканила шляпа.

  - Я не полковник, а подполковник: у полковника три звездочки на двух просветах погон, а у меня только две.

  - Значит, будет и третья. Я в этом уверен, - бодро заявил я.

  - Пойдешь учиться?

  - Пойду, с радостью, - ответил я, и лицо засветилось радостной улыбкой.

  - Сейчас я посмотрю твое личное дело и если оно чисто, - значит дело в шляпе. Ты в шляпе и дело в шляпе. Ну, потом ты свою шляпу выкинь к ядреной бабушке. Где ты ее взял? У нее миллион дырочек, просверленных молью.

  - Папа мне подарил, - так же весело сообщил я. - Он купил ее, когда выручил немного денег, продав сытую откормленную хрюшку.

  - А твой папа служил в венгерской армии, в бандах участвовал, против советской власти не воевал?

  - Никак нет, товарищ полковник! У него была тяжелая болезнь, и венгры его не призывали в свою армию. Что касается банд, то их в Закарпатье практически не было и нет. Это Прикарпатье славилось ими. Степан Бандера - их сын, он не закарпатец. А тех, кто все же соблазнился бандеровцами, изловили и отправили куда подальше на перевоспитание, но без возврата.

  - Как ты много знаешь. Ага, так, так. Комсоргом был в школе? Похвально, похвально. Подойди вон к тому столу, - сказал он и передал личное дело врачам.

  Прибыв в Сваляву поездом, подполковник взял себе отдельный номер в захудалой одноэтажной гостинице, а сержанты разместились в крохотном флигеле с отдельным входом, в двух довольно просторных номерах. Среди сержантов тоже надо было держать дисциплину, но Перепелка, собрав своих помощников, сказал:

  - Я не буду держать вас здесь, как в казарме, вы можете прогуляться по городу даже в вечернее время, пообщаться с местными красавицами, но смотрите, чтоб все было в порядке, чтобы ни к кому из вас никто не мог предъявить претензий. Не подводите меня, да и себя тоже. Всем понятно?

  - Так точно! - загремели сержанты.

  Оно так и вышло. Сержанты вели себя достойно. Не прикладывались к бутылке, по местному к чекушке, не болтались по городу без цели, подруг не заводили, только курили махорку, от которой раздавались ароматы на всю гостиницу.

  А вот сержант Артемьев, известный сердцеед, вызывал опасение. И точно: именно к нему одному прилипла высокая, стройная, немного смуглая местная красавица мадьярка. В ней, должно быть, бурлила цыганская кровь, потому что она все ночи не давала русскому сержанту покоя, высасывала из него мужскую энергию, дав полную возможность наслаждаться своим роскошным телом. Когда пришлось уезжать, сержант Артемьев ходил с красными глазами, совершенно никого не стесняясь.

  - Товарищ подполковник! я, как только кончится срок службы, приеду сюда в эту Сваляву и навсегда здесь останусь. Мы уже договорились... с Жужикой.

  - Да брось ты, она тебя забудет на следующий же день после нашего отъезда, ˗ подшучивали над ним другие сержанты.

  - Такого быть не может и не должно: она любит меня. Эх, не знаете вы, как любят мадьярки. Говорят: мадьяры, то бишь венгры, выходцы из Сибири, их предки - цыгане.

  - Ну, хорошо, хорошо, пусть так, но не забывайте, что надо заниматься призывниками, их уже набралось около тысячи, а то и больше. Нам предоставлена возможность выбрать лучших, не с двумя классами образования или вовсе без такового, а лучших, окончивших семилетку.

  На сборный пункт ежедневно стали прибывать призывники. Это были мальчишки с неоконченным средним образованием, в разноцветной одежде, порванной обуви и даже в постолах, сработанных из свиной кожи, и обязательно в головных уборах и, как правило, с нестрижеными ногтями. Все они знали молитвы, умели креститься, свято верили в Бога. А те, кто был из горных районов, никогда не ходили в строю, не могли идти в ногу и совершенно не знали ни одной революционной или солдатской песни, известной в любом уголке Советского союза.

  Подполковник вместе со всеми с утра до вечера сидел в комиссии по отбору новобранцев в полковую школу. Должно быть, свыше было указание набрать тех в полковую школу, кто еще несколько лет тому, находился в стране дикого капитализма в составе Венгрии.