Читаем Посмотрим онлайн бесплатно

Автор: Наталия Леонова

Декабрь 1822 года. Санкт-Петербург, Васильевский остров, 5-я линия. Дом Оболенских.

В Петербурге декабрь - не месяц, а испытание.

Ветер с Невы гнал поземку по набережным, забивал снегом уличные фонари, заставлял извозчиков кутаться в тулупы до самых бровей. Васильевский остров стоял в снегу по самые крыши низких домов. Фонари здесь горели редко - только по большим праздникам или особым распоряжениям императорского двора, а в обычные дни остров погружался в темноту задолго до восьми вечера. И лишь редкие окна светились тусклым желтым огнем - кто сальными свечами, кто восковыми, если позволяло состояние.

В окнах дома Оболенских свечи горели всю ночь.

Уже третий день.

На лестнице пахло ладаном.

Старая кухарка Агафья вносила и выносила тазы с горячей водой, меняла простыни, шептала молитвы. В доме не было никого, кто помнил бы, как рожают. Только Агафья, бывшая дворовая, принимавшая телят в барской усадьбе, и приглашенная повитуха - дородная купчиха с Васильевского, принимавшая, наверное, всех младенцев в этой части города.

Акушерское дело в ту пору было преимущественно женским занятием; мужчины-врачи при родах почти не присутствовали, разве что в самых критических случаях, да и то не всегда. Врач к Елизавете Дмитриевне приходил дважды - пожилой немец в очках, профессор Медико-хирургической академии. Осмотрел, покачал головой, прописал кровопускание и капли из лавровишневой воды.

- Сердце слабое, - сказал он Михаилу, выйдя в коридор и тщательно притворив за собой дверь. - От рождения, вероятно. Я бы не советовал... - он запнулся, подбирая слова, чтобы не звучало слишком жестко. - Следующих родов лучше избегать.

Он не знал, что следующих не будет. Что Елизавета Дмитриевна уже выбрала.

Князь Михаил Андреевич Оболенский, штабс-капитан лейб-гвардии, сидел у постели жены третьи сутки и почти не спал. Мундир - темно-зеленый с красными отворотами, приличествующий гвардейскому штаб-офицеру, - был измят и забрызган какой-то настойкой; он не переодевался, не брился, не выходил. Только держал ее руку - маленькую, холодную, почти прозрачную - и смотрел, как она дышит.

Она была похожа на фарфоровую куклу - «фарфоровая куколка», так он называл ее когда-то, в первые недели их знакомства, когда она смеялась и говорила, что он льстит. Тонкие черты, прозрачная кожа, светлые волосы разметались по подушке. Глаза - голубые, огромные, - были закрыты.

«Фарфоровая куколка».

Теперь он боялся к ней прикоснуться. Боялся, что рассыплется.

Ребенок родился на вторые сутки.

Маленький. Кричащий. С темными волосиками - в отца.

Повитуха обмыла младенца, завернула в чистую пеленку, вложила в руку матери. Елизавета Дмитриевна открыла глаза - мутные, нездешние - и посмотрела на дочь.

- Варенька, - прошептала она. - Как мы тебя ждали...

Кровь шла уже вторые сутки. Повитуха бормотала, что это бывает, что ничего страшного, что у молодых барынь часто так, что надо отвары пить и лежать. Но Михаил видел - она бледнела с каждым часом. Лицо становилось все прозрачнее, все дальше, как будто она отодвигалась от него куда-то, где его нет.

В те дни дома попроще освещались сальными свечами - дешево, но копотно; в гостиной и спальне у Оболенских горели восковые, их жгли только по праздникам или в особых случаях. И сейчас, у постели умирающей, воск источал медовый запах, смешиваясь с ладаном и запахом крови.

Ладан жгли не зря. Символ благодарения Богу, чистой молитвы, света в темное время. Агафья зажигала кадильницу по утрам и вечерам, и сизый дымок поднимался к потолку, к иконам в углу, к старому темному лику Богородицы, который достался Михаилу от матери.

- Варенька, - повторила Елизавета Дмитриевна. - Варенька.

На третий день она очнулась и попросила свежий воздух.

- Нельзя, - сказала повитуха. - Застудитесь.

- Откройте, - сказала она так, что повитуха отошла и замолчала.

Михаил поднялся, подошел к окну. Стекло было в морозных узорах. Он попытался отодвинуть тяжелую раму, но она поддалась не сразу - дерево разбухло от влаги, замерзло, не хотело выпускать тепло.

Холод ворвался в комнату облаком пара.

Елизавета Дмитриевна вдохнула - глубоко, как будто в последний раз, - и закрыла глаза.

- Лиза, - позвал он. - Лиза.

Она не ответила. Но рука ее, все еще лежавшая в его руке, слабо сжала пальцы.

Она была жива.

Еще.

Днем пришел священник - отец Алексей, настоятель церкви Андрея Первозванного, что неподалеку. Старый, седой, с темными, провалившимися глазами. Михаил не любил его - слишком пристально смотрел, слишком много знал о долгах Оболенских, о заложенных имениях, о том, что князь Михаил Андреевич - Рюрикович без гроша за душой.

Священник исповедал ее. Причастил.

- Господь милостив, - сказал он, когда все кончилось. - Молитесь.

Михаил не молился. Он стоял на коленях у кровати и держал ее руку.

Он не спал третьи сутки.

Отец Михаила, Андрей Иванович Оболенский, дослужился до полковника и умер в 1810 году, оставив сыну титул, долги и полтора десятка имений, заложенных и перезаложенных до такой степени, что самим имениям, казалось, уже не было до них никакого дела. Михаилу тогда было двадцать лет - выпускник Пажеского корпуса, блестящий офицер, князь без копейки.

Он выбрал штабную службу - здесь легче сделать карьеру, не имея состояния. Умен, честолюбив, знал, что единственный способ вернуть родовое достоинство - быть рядом с власть имущими. К 1822 году он был штабс-капитаном лейб-гвардии - чин почетный, но не слишком прибыльный. Жалование - около 800 рублей в год. На эти деньги он снимал скромную квартиру на Васильевском острове за 400 рублей в год, держал двух слуг - кухарку и няньку, - оплачивал дрова, которых зимой уходило целое состояние, и покупал мундиры. Один мундир с золотым шитьем стоил 500 рублей.

Долги росли. Проценты набегали. Михаил брал в долг у товарищей, у ростовщиков, у тещи - княгини Голицыной, матери Елизаветы. Та давала неохотно, но давала - дочь была счастлива, а это стоило денег.

Санкт-Петербург, Аничков дворец. Январь 1824 года.

В Петербурге январь - месяц глухой, темный, безжалостный.

Нева стояла в торосах, ледяные глыбы нагромоздились у набережных, ветер с залива гнал поземку по Дворцовой площади, забивал снегом гранитные постаменты, хлестал в окна Зимнего дворца. Утром, когда Михаил Андреевич Оболенский вышел из своей квартиры на Васильевском острове, термометр показывал двадцать три градуса мороза. Кучер, закутанный в тулуп до самых глаз, только крякнул и хлестнул лошадь.

Экипаж - наемный, потому что своего у Оболенского не было - трясся по торцам, подпрыгивал на ухабах, скрипел оглоблями.

Михаил откинулся на жесткое сиденье, закрыл глаза.

«Князь без имения, без денег, без связей», — так говорили о нем за спиной. Титул Рюриковича открывал многие двери, но за этими дверями его все равно встречали с прохладцей. Что с него взять? Ни родовых имений, ни капитала, ни покровителей.

Он взял сам.

В мае прошлого года, когда великий князь Николай Павлович искал молодых расторопных офицеров в свою свиту, Михаил оказался в нужном месте в нужный час. Князь Петр Михайлович Волконский, начальник Главного штаба, заметил его на одном из смотров, расспросил, остался доволен ответами и доложил великому князю. Через неделю Оболенский получил назначение флигель-адъютантом - младшее свитское звание, которое давало право состоять при особе императора или члена императорской фамилии. Именно - при великом князе, а не при императоре. В январе 1824 года на престоле еще восседал Александр I, а великий князь Николай Павлович, хотя формально не был наследником (цесаревичем считался его старший брат Константин), числился генерал-инспектором по инженерной части. Многие при дворе уже шептались, что Константин, женатый морганатически, не примет престол, и тогда корона перейдет к Николаю. Но вслух об этом не говорили. Михаил держал язык за зубами. Это он умел лучше всего.

Экипаж остановился у Аничкова дворца. Михаил вышел, поправил мундир, поднялся по широким ступеням.

Дежурство начиналось рано. К восьми утра флигель-адъютант уже должен быть на месте - принять пакеты, сверить списки, подготовить доклады. Сегодня Михаил прибыл без четверти восемь - минута в минуту, как привык.

Швейцар в расшитой ливрее распахнул перед ним дверь. В вестибюле пахло воском и лаком - каждый день полы натирали до зеркального блеска. Михаил прошел через анфиладу зал, мимо портретов предков и золоченых карнизов, мимо часовых, замерших у каждого входа.

Кабинет дежурных флигель-адъютантов располагался в правом крыле дворца - небольшая комната с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Здесь уже стоял запах свежего кофе и нагретой бумаги. У стола сидел полковник Владимир Федорович Адлерберг, доверенное лицо великого князя, сухой, с острыми, ничего не пропускающими глазами. Он поднял взгляд на Михаила, кивнул:

- Князь. Вы сегодня первым.

- Ваше превосходительство, - Михаил щелкнул каблуками, слегка наклонил голову.

- Проходите. Дела ждут.

Адлерберг был ненамного старше Михаила, но знал все дворцовые ходы и выходы, всех министров и всех их любовниц, а его мать была воспитательницей великих князей, что открыло ему путь к дружбе с Николаем Павловичем еще в детстве. Именно Адлерберг ввел Михаила в свиту, именно к нему стоило прислушиваться, если хотел удержаться на месте.

Михаил скинул плащ, повесил на вешалку, сел за свой стол - маленький, заваленный бумагами. На столе лежала стопка прошений - дворяне просили аудиенции, купцы жаловались на притеснения, вдовы ходатайствовали о пенсиях. Все это нужно было разобрать, переписать в два экземпляра и представить великому князю.

Работа была не героической, но почетной. И, главное, она приближала к власти.

В полдень пришел посыльный - великий князь Николай Павлович приглашал дежурного флигель-адъютанта с докладом.

Михаил собрал бумаги, поднялся.

Аничков дворец стоял на углу Невского проспекта и Фонтанки - двухэтажное здание с колоннами, выкрашенное в нежно-розовый цвет. В 1817 году император Александр I подарил его брату к свадьбе, и с тех пор Николай Павлович с семьей жил там почти безвыездно, называя дворец своим «Аничкинским домом».

Кабинет великого князя находился во втором этаже, окнами на Фонтанку. Михаил постучал, услышал «войдите» и переступил порог.

Николай Павлович сидел за массивным письменным столом - тридцатитрехлетний, высокий, с гордой посадкой головы и холодноватым взглядом. На нем был простой сюртук без эполет, но даже в домашней одежде он выглядел как на параде - подтянутый, строгий, собранный. Рядом с ним стояла высокая стопка папок, на столе - перья, чернильница, песочница.

- Здравствуйте, князь, - сказал Николай Павлович, не поднимая головы. - Садитесь. Что у нас сегодня?

Михаил положил перед ним список просителей.

- Двадцать три человека, ваше высочество. Пятнадцать - по военным делам, восемь - по гражданским. Я отметил тех, кто уже подавал прошения прежде.

Николай Павлович взял лист, пробежал глазами.

- Этот, - он ткнул пальцем в одну из фамилий, - полковник Вельяминов. Он уже третий раз просит повышения. Скажите ему, что я помню о нем. Пусть служит.

- Слушаюсь.

- А этот? - палец переместился на другую фамилию. - Штабс-капитан Козлов. Что за дело?

- Его жена пишет, что муж болен чахоткой, ваше высочество, и просит перевести его в южный полк. Прилагается свидетельство военного лекаря.

Николай Павлович поморщился.

- Чахотка... Переведите. Но с понижением чина. Нельзя поощрять тех, кто ищет легкой жизни.

- Слушаюсь.

Николай Павлович отложил бумаги, взглянул на Михаила. В его глазах была привычная, ничего не выражающая холодность - великий князь не любил показывать эмоции.

- Князь, у меня для вас будет одно дело, - сказал он негромко. - Но об этом после. Сегодня вы свободны.

Михаил поклонился.

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Февраль 1824 года.

На Васильевском острове февраль выдался метельным.

Седьмая линия утопала в снегу по самые окна первых этажей. Деревянные тротуары скрипели под ногами прохожих, фонари качались на ветру, и редкие извозчики, закутанные в тулупы, правили лошадей осторожно - то и дело натыкаясь на сугробы. Дом Бестужевых стоял в глубине двора, обнесенного чугунной решеткой, - двухэтажный, с мезонином, когда-то выкрашенный в желтый цвет, теперь облупившийся и посеревший от времени. Но окна горели ярко: Бестужевы не экономили на свечах - восковых, дорогих, потому что братья читали по ночам, спорили до утра и не терпели полумрака.

Внутри пахло деревом, натопленными изразцовыми печами и книгами - сотнями книг, которые теснились на полках во всех комнатах, лежали на столах, на подоконниках, на стульях. Бестужевы жили бедно, но книги собирали, как сокровища: французские романы, немецкие философы, русские журналы - «Сын Отечества», «Полярная звезда», «Невский зритель». Иные издания были запрещенными, их прятали под половицами или в камине, но читали вслух, понизив голос, и спорили до хрипоты.

Наталья Александровна Бестужева, двадцати одного года от роду, сидела в гостиной у окна и переплетала книгу.

Это было ее обычное занятие в зимние вечера - братья рвали переплеты, листая на ходу, а она аккуратно сшивала нитками корешки, подклеивала страницы, выводила на форзацах красивым почерком название и год. Сегодня под руками был томик Вольтера - старое издание, доставшееся от отца. Кожаный корешок рассохся, нитки истлели, и Наталья осторожно, нитка за ниткой, возвращала книгу к жизни.

За окном смеркалось. На столе горели две свечи в медных подсвечниках, отбрасывая желтый свет на ее лицо - бледное, с тонкими чертами, с темными волосами, собранными в простой узел. На ней было темно-серое платье из плотной шерсти, без украшений, только янтарные бусы на шее - подарок матери к совершеннолетию. Глаза - серые, умные, с легким прищуром - следили за иглой, но мысли были далеко.

В гостиной, кроме нее, никого не было. Мать, Прасковья Михайловна, отдыхала в своей комнате - последнее время она жаловалась на сердце и ложилась рано. Старшая сестра Елена хлопотала по хозяйству на кухне, младшие - Мария и Ольга - зубрили уроки в детской. Братья - кто где: Александр в своей комнате писал, Николай еще не вернулся из Кронштадта, Михаил и Павел ушли в гости, Петр сидел над чертежами.

Дом шумел, как улей. Но в этом шуме Наталья была тишиной.

В Смольном ее звали «Тихая Наташа». Не потому, что она была робкой - нет, она умела ответить, осадить, поставить на место. Просто она слушала больше, чем говорила. И молчала, когда другие сплетничали. За это ее не любили - боялись. «Эта тихая - самая опасная», - шептались институтки за ее спиной. Наталья знала и не обижалась. Она действительно была опасной - для тех, кто путал ее молчание с глупостью.