<p><strong>Светлана Кекова</strong></p><p><strong>ПОСЛЕДНИЙ СВИДЕТЕЛЬ</strong></p><p>* * *</p>Мы таинственным даром владеем —И Орфей не спускается в ад.Но растениям, как лицедеям,Дан приказ начинать маскарад.В этом райском преддверии адаРаздевается клёнов толпа,Ты под льющийся вальс листопадаПовторяешь нехитрые па.Всё невидимым солнцем согрето,Еле движется рыба в реке,Мир бредёт, как безумная Грета,С котелком и корзинкой в руке.А зима ухмыляется нагло,Приподняв подведённую бровь:«Воля к власти над словом ослаблаИ покинула душу любовь».И художник с кричащей палитрой,Тайно любящий краску одну,Как Орфей, не сумеет молитвойУсмирить ледяную волну.Но, небесному пению вторя,Где-то в жизни и в смерти иной,Лик блаженства с морщинами горя,Как светило, взойдёт надо мной.<p>* * *</p>Мать в лесу ребёнка нянчит,у неё цыганка клянчит:«Дай копейку, дай пелёнку,погадаю я ребёнку!».Червь в лесу деревья точит,птица мелкая поёт.Кто нам голову морочит,жить спокойно не даёт?Путник в греческом хитонев лес собрался по грибы,на его видны ладонииероглифы судьбы.Каждый символ что-то значит:вот — земля, а вот — огонь…Но в глубоких складках прячетчеловек свою ладонь.Плащ надев с двойной подкладкой,он не хочет в мир иной,он доволен кисло-сладкой,горькой участью земной.Крепнет капель перебранка,гриб под деревом торчит,спит ребёнок, а цыганкато хохочет, то молчит.Тишина сродни безлюдью,дождь подобен молоку,чёрный ворон кормит грудьюворонёнка на суку.И, имея смерть в резерве,что же в жизни видит он?В небе — крести, в сердце — черви,тёмный лес со всех сторон.<p>* * *</p>Осень приготовит нам коктейли:солнце, ветер, листьев вороха…Но уже сказал Владимир Вейдле:«Наступают сумерки стиха».Это значит, что цветок и птицадарят нам напрасные труды,что уже не может воплотитьсясолнце в капле дождевой воды.Только мы с тобою, как ни странно,спим без снов до самого утра,и летят созревшие каштаныв воды Иордана и Днепра.<p>* * *</p>Спит осень на ложе Прокруста,просторно и пусто вдали,и грузные розы капустыторчат из холодной земли.Берёзы промокли до нитки,стоят, не подняв головы,и бедные две маргариткивидны среди жёлтой травы.Они ни о чём нас не просяти нас понимают с трудом…А жёлтые листья заносятхозяином брошенный дом.<p>* * *</p>Всё в природе приходит в движение,и выходит в лесу на амвониерей, запрещённый в служении —потерявший величие клён.Где восторг его, трепет, свечение?Где священной листвы ремесло?Золотое его облачениепотемневшей водой унесло.Мы бы тоже заплакали, только ведьзаключённая в теле душавсё твердит, что последняя проповедьнесказанно была хороша.<p>* * *</p>Шьёт покровы зима белоснежныетем, кто осенью честь не сберёг.Снятся мне осторожные, нежныепохитители женских серёг.К чёрным воронам в классы коррекциипопадают зимой воробьи.Замечаю я в странной коллекциизолотые серёжки свои.Ты, владеющий даром пророчества,бедный друг до скончания дней,угадай моё имя и отчествопо фальшивому блеску камней.<p>* * *</p>Боль в душе, бузина в огороде,Шкалик белого под выходной…Визг колёс на крутом повороте,Причитанье гармошки губной.Медный шквал духового оркестра,Неизменный призыв «Будь готов!»,На плохом фотоснимке невестаВ белом платье с букетом цветов.У невесты загар деревенский.А жених — как стреноженный конь.За спиною невесты геенскийНеподвижно пылает огонь.Рядом две белоствольных берёзы,Красный флаг, пионеры в строю…Что ж над этими снимками слёзыЯ светло и мучительно лью?<p>* * *</p>Смотрю в окно — выходит он,живущий в нашем околотке,горбун и ангел, фараон,гребец на похоронной лодке.Идёт по улице к реке.Вдали горы дымится кратер.Как губы в женском молоке,испачкан белой краской катер.Понятный, как немой укор,ты, рыцарь, не привыкший к латам,прилежно заведя мотор,поводишь вдруг плечом крылатым.Тут издаёт протяжный войАнубис, раненный навылет…А над моею головойстрогают, рубят, режут, пилят.Любовь, как муха в янтаре,сказавшись мёртвой и невинной,на Лысой прячется горе,на Соколовой, на Алтынной.И выступает кровь из пор,покуда, надвое расколот,спит у подножий мёртвых гор,с рекой обнявшись, вечный город.<p>* * *</p>
Валентину Курбатову
1.Пролегают овраги морщинами резкимипо крестьянскому лику родной стороны,здесь легко нам поля рифмовать с перелескамии с холмами зелёными — гребень волны.Нужно было тебе, словно дереву вырасти,зашуметь на пригорке листвой молодой,чтоб услышать молитву о чуде и милостии увидеть родник со святою водой.Чтоб понять, как мы жизнь разменяли, растратили,как отвергли родителей наших труды,нужно только вглядеться нам в Лик Богоматери,отражённый в стекле родниковой воды.И тогда ты не хлебом, а слезною пищеюбудешь молча питаться и ночью, и днём,будешь душу свою, обнажённую, нищую,очищать по ночам покаянным огнём…2.Ночью из можжевельникавыточены кресты,Чистого понедельникавыбелены холсты.Молча обходит странницавеси и города —вестница и посланница,Пепельная среда.Только кичится брашнамимир с четырёх сторони громоздится башнямикаменный Вавилон.Но не даётся право намв недрах земли уснуть —шёлковым белым саваномснег заметает путь.Ты ли была крупицеюсоли на дне глазниц,ты ль облетала птицеюкруг мировых столиц,ты ли равняла жалостьюумного и глупца,трогала самой малостьюкаменные сердца?Ты ли — восторг, сумятица,льющаяся вода,или — Страстная пятница,Пепельная среда?3.Без тайных мыслей, слёз и упований,без страхов и бессмысленных надежд,на лестнице чужих существованийсреди младенцев, гениев, невежд,средь ассирийцев, греков и этрусков,в пространстве ночи бесконечной — там,где в царственные хижины моллюсковвошли, как в рай, Ламарк и Мандельштам,где грех горит огнём неугасимымв пространстве смерти, на верху горы,где Ной с детьми — Яфетом, Хамом, Симомраскинул в поле пёстрые шатры,там, где дрожат светил туманных пятнаи где звучит негромко лития,вдруг очутиться — и понять внезапновесь ужас и блаженство бытия.<p>* * *</p>Не станешь ни овном, ни фавном.Не скажешь — ты враг или друг.Становится тайное явным,свидетелей ширится круг.И всё, что с собою принёс ты,тебя обличает, покаклянутся на Библии звёзды,туманы, дожди, облака.Клянётся пронзительный ветер,и перед падением в адприходит последний свидетель —любви исцеляющий взгляд.
