Читаем Поминки онлайн бесплатно
Почему-то в деревне очень тянет его смотреть. Может, из-за отсутствия бурной жизни вокруг. Тихо до звона в ушах; если не выходить за ограду, можно неделями не увидеть человека, да пройдясь по улице, тоже не факт, что кого-нибудь встретишь; автомобили мимо нас проезжают редко, поэтому необходимо хотя бы по радио услышать голоса людей, в телевизоре увидеть шевеление жизни. Особенно необходимо, наверное, тем, кто приехал сюда из большого города, где ощущаешь, слышишь это шевеление даже за герметичными стеклопакетами, задернутыми шторами.
И местным надо чувствовать: за пределами сотни-другой их избушек что-то есть. Если посмотреть на деревню в сумерках, то во многих окнах видишь синеватый свет. Люди смотрят телевизор.
Но, может, не только из-за телевизора большую часть времени, если находился в доме, я проводил не на кухне, а в комнате (где, конечно, включал телевизор). Комната, пусть немного, напоминает нашу квартиру в Кызыле. А именно – отцовский кабинет. Там стоял этот письменный стол, основательный, темно-коричневый, а две стены от пола до потолка, как и в кабинете, заслонены стеллажами с книгами.
Комната эта метров семь-восемь квадратных. Не помню, каким был кабинет, мне он казался огромным, хотя, думаю, не сильно превышал размером комнату. Но огромность ему придавали именно книги. Не сдавливали пространство, а расширяли. И всё там казалось надежным – и стеллажи, и стол, и диван, пусть узкий, зато тяжелый, кожаный, и шифоньер в углу, тот самый, что стоит сейчас на кухне, отделяя другой диван, из зала кызылской квартиры, от закутка с рукомойником.
А где тот диван, из кабинета?..
Может, оставили, может, привезли и он не поместился в избушке, сгнил тихонько в сарае под другой не поместившейся мебелью. По сути, часть вещей так и осталась в коробках, мешках, ящиках – одни на чердаке, другие были во времянке, которая однажды выгорела изнутри, третьи в чулане, четвертые в сарае без стен и с давно полопавшимся шифером…
Мне нравилась наша квартира в Кызыле. Или стала нравиться после того, как мы переехали сюда, в крошечный домик? Нет, помню, как я спешил в нее после уроков, как ходил по комнатам, когда был один, представляя себя то этаким владельцем замка, то Фирсом из «Вишневого сада».
Первый этаж, сквер за окнами, три комнаты… Когда мы с сестрой подросли, сделалось тесновато, но вскоре отец освободил кабинет, стал подолгу жить в опустевшей после переезда бабушки и деда избушке на окраине Кызыла. Надо было охранять добро – наступали времена воровства, обнищания, а вернее, желания, какой-то прямо потребности разрушать, ломать. Недаром так часто тогда употребляли слово «пакостить», а потом – «беспредельничать». Многие парни ускоренно проходили путь из озорников в бандиты.
Я не очень-то любил озорничать, хулиганить. То ли не оказалось этого, заложенного природой во многих представителях мужского пола инстинкта, то ли родители воспитали не так, как многих. Впрочем, послушным я не был, но и в разных проказах почти не участвовал. А когда нескольких моих друзей отправили на зону для несовершеннолетних – так называемую малолетку – за разорение дач (именно разорение: били стекла, банки с солениями в подполах, ломали мебель), большую часть времени стал проводить дома. В кабинете. Отец же в избушке сколотил себе большой, чуть покатый стол, но почти не писал – силы и время уходили на грядки, на кроликов, на, как я понял позже, не кончающиеся дела по хозяйству. Жизнь в доме на земле, даже если дом вполне благоустроенный, совсем не та, что жизнь в квартире. Земля сама вытаскивает из дома: нет грядок – заботься хотя бы о газоне, подмети, прибей, подкрась.
Хм, да и какие газоны на участках у простых русских людей? Я же говорил: новые соседи хотели эти самые газоны, а получились грядки…
С детства я знал, что в Кызыле не буду жить. После школы сразу уеду. И цель была – Ленинград. Опять же с детства я им буквально бредил и грезил. Собирал фотографии, репродукции картин с видами города, не мог оторваться от фильмов, где действие происходит в Ленинграде, или императорском Санкт-Петербурге, или послереволюционном Петрограде. Любил заочно, а потом и увидев, потрогав, и Дворцовую площадь, и слепые дворцы-колодцы. Учил наизусть не те стихи, какие задавали на уроках литературы, а те, что были о городе моей мечты.
Лет в тринадцать узнал о ленинградском роке. Стал искать в нашем, находящемся в стороне от всего нового, закрытом от большого мира хребтами Саянских гор Кызыле записи этого самого рока. Кое-что находил, в том числе, как узнал потом, раритеты вроде альбома «Все братья – сестры». И когда никого не было в квартире, я вместе с Гребенщиковым* задумчиво-печально тянул: «Но пески Петербурга заносят нас и следы наших древних рук…» Или на пару с Цоем радостно-звонко сообщал стенам, книгам, шифоньеру, своему прыгающему в зеркале отражению: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра-а!»
