Читаем Подпасок с огурцом онлайн бесплатно

Человек в штатском, но с военной выправкой диктует машинистке:

— Абзац. При таможенном досмотре сотрудник Алымов счел нужным произвести рентгеноскопическую проверку картины под названием «Подпасок с огурцом» кисти неизвестного художника начала века, которая находилась в багаже вышеупомянутого иностранного туриста. Точка. Абзац.

Рентгеновский снимок показал, что под картиной — кавычки — Подпасок с огурцом — кавычки — скрыта другая картина более раннего происхождения. Точка. Согласно заключению вызванного в аэропорт «Шереметьево» искусствоведа, консультанта Обнорского Ка Гэ, она подпадает под действующие инструкции о запрещении вывоза за границу предметов, составляющих художественный и культурный фонд страны. Абзац.

Принимая во внимание, что на картину «Подпасок с огурцом» предъявлен документ о приобретении ее в комиссионном магазине восемь дней назад, а также то, что попытка незаконного вывоза не состоялась и имела единичный характер, считать нецелесообразным возбуждение уголовного дела о контрабанде. Абзац.

Все материалы передать для дальнейшего рассмотрения в Главное управление внутренних дел Исполкома Мосгорсовета.

И вот «Подпасок» и рентгеновские снимки перекочевали в кабинет Томина. Здесь же искусствовед Обнорский, знаток и энтузиаст своего дела.

Томин с любопытством разглядывает стоящую на стуле картину, которая изображает паренька в лаптях, сидящего на пеньке с ломтем хлеба и огурцом в руках. На заднем плане пасется стадо коров. Томин ловит себя на том, что запоминает их расположение, и встряхивается:

— Первый раз в моей практике приходится заниматься картиной. Да еще двухслойной!

Обнорский подносит рентгеновский снимок к окну и показывает Томину на просвет. Из-под фигуры деревенского оборвыша проступают контуры другого изображения.

— «Инфанта с яблоком»! — благоговейно произносит искусствовед.

— И вы ручаетесь, что это действительно семнадцатый век и действительно подлинник?

— Ручаться не ручаюсь, инспектор, потому что картина записана. Чтобы убедиться окончательно, надо «Инфанту» раскрыть, то есть удалить отсюда этого чумазого отрока.

— И уничтожить следы преступления? Если налицо преступление.

— Понимаю-понимаю. Я произвел лишь маленькую расчистку — вот, на месте подписи. Подпись сомнений не вызывает. Перед нами Веласкес!

Обнорскому очень хочется, чтобы Томин полюбовался подписью великого художника. Томин наклонился, посмотрел… Но что может сказать ему эта вязь латинских букв?

— Разве подпись нельзя подделать? — скептически спрашивает он.

— Сколько угодно! Но бессмысленно, если картина не отвечает имени. Есть множество холстов без подписи, однако мы с уверенностью определяем художника. Не подпись создает шедевр!

— Иностранцу могли всучить фальшивку.

— Я не убежден, что иностранцы сплошь умны и эрудированы. Но надо иметь необъятный карман и вот столечко рассудка, чтобы покупать Веласкеса, в котором ничего не смыслишь!

— Сочетание тугого кармана и тощего интеллекта в природе известно, — усмехается Томин. — Обозначается научным термином «богатый дурак»… Кстати, что толкнуло таможенника проверить картину?

Обнорский смеется:

— Полагаете, его поразил глупый вид иностранца?

— А почему нет? Ладно, вернемся к нашим коровам, — он оборачивается к «Подпаску». — И все же допустим, что под ним не оригинал.

— Давайте допустим.

— По части надуть интуриста есть гениальные умельцы! А может, он сознательно приобрел копию? Добротную копию, с которой сам собирался кого-то надуть. А?

— Копию легче вывезти откровенно, — терпеливо объясняет Обнорский. — Конечно, авторская копия или вариант картины имеют огромную ценность и вывозу не подлежат. Но здесь ни то, ни другое.

— Почему?

— Веласкес написал «Инфанту» незадолго до смерти. Он физически не успел бы ее повторить… Когда-то давненько я видел ее в Москве у Таланова. Дивное полотно! В пятидесятых годах, к сожалению, перекочевало в провинцию.

— Да, я навел справки. Таланов уехал на родину и там умер. А коллекцию завещал краеведческому музею.

— Вот как?! Но в таком случае… что же произошло с «Инфантой» дальше?!

— Ничего. Ни-че-го! По сведениям Управления культуры, тихо-мирно висит на своем месте в музее.

Обнорский ошеломленно смотрит на Томина, понимая теперь, чем вызвана его дотошность и недоверчивость.

— Невероятно!.. Нет, поистине невероятно!.. — бормочет он.

Редко доводится Томину посиживать в кабинете. Но еще реже вырывается он из Москвы. Так что с удовольствием шагает по улицам заштатного городка. Цель — краеведческий музей в бывшем купеческом особняке.

Город древний, особняков хватило и райкому, и райсовету, и множеству управлений с неудобочитаемыми вывесками, и милиции. Прочие дома и домишки печально ветшают, но остаются живописными и после столичных коробок ласкают взор.

Встреча с директором Пчелкиным, заурядным мужчиной средних лет, происходит в главном зале музея. Стены увешаны картинами. Бархатным канатом отделен уголок с мраморным столиком и старинными креслами.

Возвращая Томину его удостоверение, директор замечает:

— Здесь вы помоложе… Присаживайтесь, — и отцепляет канат.

— На музейную мебель?

— Что ей сделается?

Оба садятся.

— Я к вам насчет «Подпаска с огурцом», — пускает Томин пробный шар.

— Насчет кого? — изумляется Пчелкин.

— Так называется картина.

— Первый раз слышу. Чья она?

— Автор, к сожалению, неизвестен.

— Хм… А чем же этот подпасок интересен для угрозыска, кроме, простите, огурца? — острит директор.

— Парнишка замешан в темных махинациях… У вас там не Веласкес?

— Он самый! — гордо подтверждает Пчелкин. — «Инфанта», то бишь испанская принцесса. Я, если честно, в живописи не ахти, но тут явно чувствуется классика, верно?

— Я тоже не ахти.

— Тем не менее обратили внимание. А понимающие туристы, те прямо ахают и сразу — за фотоаппараты!

— Да?.. Скажите, товарищ Пчелкин, почему вы не сообщили в Управление культуры о краже в музее?

Пчелкин ошарашен:

— П-позвольте… О чем вы говорите?

— Кража восьми картин из собрания Таланова полгода назад.

— Но… никакой кражи не было!

— Как же не было, когда была. Мне рассказали здесь в милиции через десять минут после моего приезда.

— Не было кражи! — горячо протестует директор. — Была попытка. Неудачная попытка, которую ваши коллеги немедленно пресекли. Вы же видите — все возвращено, ничего не пропало!

— Это еще вопрос. Недавно «Инфанту», разумеется тоже с яблоком и с подписью Веласкеса, пытались вывезти за рубеж. Для маскировки ее переодели подпаском.

— Да вот же она!

— Точно ли она?

Пчелкин вскакивает, подходит к картине справа, слева, вглядывается.

— Ну конечно, она… Все то же самое. Даю вам честное слово!

— Честного слова мало, сами понимаете. Придется забрать вашу «Инфанту», чтобы специалисты могли их сравнить — которая подлинная.

Пчелкин с трудом усваивает новость.

— Картина чрезвычайной ценности, — нервно говорит он. — Я буду ее сопровождать.

— Отлично. А я буду сопровождать вас. Отправимся в среду утренним поездом.

Помимо директора визит Томина в город взбудоражил и еще кое-кого. Поздним вечером из вокзальной будки междугородного телефона-автомата звонит грубоватый дюжий мужик, слишком физически здоровый и флегматичный, чтобы всерьез тревожиться, пока петух не клюнет.

— Извиняйте, что разбудил, — гудит он в трубку. — У нас тут легкий шухер в музее… Нет, я с вокзала звоню, по московскому автомату… Один момент. — Опускает монету. — Столичный майор приехал, Пчелкина тянет… Да уж он вещички складывает… Картину какую-то опечатали, сказали с собой возьмут. Момент… — В прорезь отправляется следующая монета. — Ни-ни, я ничего не шебаршусь, я помалкиваю… И в котельной у меня был, глядел… Ага, понял. Все будет оки-доки… Маруська привет и поцелуй передает. Соскучилась, говорит. Ладно… Ладно, буду телефонировать.

В кабинет начальника следственного отдела Скопина входит Знаменский.

— Сообщение Томина прочли? — спрашивает Скопин.

— Прочел, Вадим Александрович.

— Садитесь. Есть указание прокурора возобновить дело о краже из музея. Что я вам и предлагаю.

Он передает Знаменскому тоненькую папку, почти пустую еще.

— Если выйдет, может выйти любопытно, — улыбается Пал Палыч.

— Почему «если»? Смущает непривычность материала?

— Немножко, товарищ полковник. Хочется хотя бы дождаться возвращения Томина.

— Не имеет смысла. Вы упустите несколько дней.

Знаменский перелистывает документы в папке.

— Найдите квитанцию комиссионного магазина. Нашли? Ваши соображения?

Пал Палыч молчит минуту, прикидывает.

— Выяснить, кто сдал в магазин «Подпаска». Если удастся — кто его купил. Попробовать установить, пряталась под ним уже тогда другая вещь или «Подпаска» приобрели ради образца, чтобы скопировать поверх главной картины и иметь товарный чек для таможни. Такой пока круг вопросов, Вадим Александрович

— Для начала вам в этом кругу работы достаточно.

Чего только нет в комиссионном магазине по продаже картин и художественных изделий! Даже облупленные прабабушкины безделушки, недавно считавшиеся отжившим старьем, вошли нынче в моду и в цену. А уж о подлинно антикварных вещах и толковать нечего!

Настоящих покупателей в просторном помещении немного: в основном люди смотрят. Иные любуются, иные недоумевают.

— А собачка-то! Девятьсот пятьдесят рублей! За что такие деньги дерут? — восклицает мужчина, приостановившийся возле отлитой в металле фигуры собаки. Он оглядывается в поисках поддержки.

— Но это же литье семнадцатого века, — с чувством превосходства отзывается какая-то женщина.

— Ну и что ж, что литье? Не золото ведь!

— Каслинское, гражданин. Прочтите, — она указывает на ярлык, который повешен на собачьей шее.

Мужчина читает вслух:

— «Вывозу за рубеж не подлежит». Надо же! Я бы и десятки не дал.

Оглядывая картины, скульптуры, прилавки с посудой и старинной утварью, по залу медленно проходит Знаменский. Любопытно. И по-человечески любопытно и профессионально: на одной из этих стен две недели назад висел таинственный «Подпасок»…

На свои вопросы Знаменский ищет ответа у работника магазина — бодрого старичка по фамилии Розанов. Быстрыми, натренированными пальцами Розанов листает квитанции.

— Помню такую картину, помню… Сам принимал на комиссию… Ага, вот! — Он передает найденную квитанцию Знаменскому. — Чтобы вам было яснее: эта графа — наименование, ниже — размеры, фамилия владельца, дата приема, продажная цена, здесь — моя подпись. Розанов.

— А что за пометка «н/х»?

— Неизвестный художник. Картина висела у нас всего два дня. Очень удачно для подобной вещицы.

— Не расскажете, что там было изображено?

— Да этакий среднерусский набор: лужок, березы, коровы. В центре мальчик на пеньке сидит.

— А как он одет?

— Холщовая рубашечка навыпуск. За поясом кнутовище.

— Босой?

— Вроде бы в лапотках.

— Увидев картину снова, вы сумеете определить, та же она или ее копия?

Старичок по-птичьи склоняет голову набок:

— А в чем, собственно, дело? Если бы я понял, что именно вас волнует, я бы скорей сумел помочь, — усмехается он. — Вы… не трудитесь формулировать отвлекающие вопросы. С картин этого пошиба копий никто не пишет.

— Но меня именно и волнует, распознали бы вы копию? Если кому-нибудь взбрело на ум ее сделать.

— Тогда вынужден сказать «нет». Досконально я полотно не изучал.

— Однако вы установили время создания картины, назначили цену.

Розанов настраивается на серьезный лад:

— Цену я назначил, исходя из общепринятых критериев, а также из размеров и рамы. А время установил не я. Картина прошла атрибуцию. Сейчас объясню, — предупреждает он вопрос собеседника. — Когда произведение искусства желают продать, то часто предлагают сначала какому-нибудь музею. Там смотрят и определяют принадлежность данному мастеру или, менее точно, данной школе, данному веку. Все это официально сообщают владельцу. Но стоимость музей называет, только если решает взять.

— И у «Подпаска» было свидетельство об атрибуции?

— Да, причем подписанное Боборыкиной. А раз Боборыкина поставила начало двадцатого века, то и я автоматически ставлю начало века. Музу Анатольевну на мякине не проведешь.

Так… Больше от старичка, пожалуй, ничего не добьешься.

— Продавец магазина мог запомнить, кто купил «Подпаска»? — спрашивает Знаменский после паузы.

— А это и я вам скажу. Какой-то иностранец польстился, из западных.

Для Боборыкиной приглашение на Петровку — необычный и интригующий эпизод. Все интересы ее связаны с миром искусства и с людьми, в этом мире пребывающими: музейными работниками, коллекционерами, художниками, критиками. Даже имя «Муза» не случайно — так нарек дочь Боборыкин, крупный собиратель картин и всяких художественных ценностей.

Знаменский в двух словах объяснил ей предстоящую задачу и снял покрывало с «Подпаска». Уголок с подписью Веласкеса скрыт бумажкой, прикрепленной к раме. Муза взглядывает и разочарованно отворачивается.

— Ах, эта… Да, проходила атрибуцию месяца полтора назад. Кипчак предлагал. Я ожидала чего-нибудь интересного.

— В некотором роде вещь не лишена занимательности, Муза Анатольевна.

Та снисходительно улыбается.

— Разве что название с юморком. Да и то, между прочим, я придумала.

— А прежде картина была безымянной?

— Практически да. Кипчак советовался, что, мол, лучше для продажи: «Полдень» или там «Сельский пейзаж». Я и говорю: а пускай себе будет «Подпасок с огурцом», хоть не так пресно… И какими путями его сюда занесло?

— Случайно, Муза Анатольевна. Но, будьте добры, уделите внимание своему крестнику. Он совсем тот же, что полтора месяца назад? Не изменился в лице? Может быть, потолстел, похудел? Растерял часть коров?

Муза вновь окидывает «Подпаска» небрежным взором, потом, чем-то удивленная, начинает присматриваться пристально.

— Знаете, печатают такие картинки-загадки «Найдите десять различий», — говорит Знаменский.

Муза отрывается от «Подпаска».

— Самое смешное, что это вообще другая картина! — недоумевающе произносит она. — Та была, конечно, посредственность, но добротная. А эта… что-то сляпано наскоро… как говорит мой муж, «лимпопо». То есть дрянь и подделка.

— Лимпопо? — Словечко из детства вызывает у Пал Палыча улыбку. — Вы не сформулируете это как-нибудь иначе, а? Чтобы было убедительно для меня и для протокола.

— А возьмите у Кипчака картину и сравните. Сами найдете десять различий.

— Нет сейчас Кипчака, Муза Анатольевна, — отдыхает в санатории. И картины нет. Была продана через комиссионный магазин и вряд ли вынырнет. Надежда пока на вас…

— Ну хорошо, я объясню попроще, чтобы вы уловили суть, а тогда решайте, как изложить юридически…

Муза окунается в свою стихию, лицо ее становится выразительней, молодеет, — теперь ей и не дашь ее сорока.

— Во-первых, фигура мальчика смещена влево. Там она центрировала всю композицию, а тут выпирает куда-то вбок. Поза тоже иная — он сидел посвободнее. Пенек был пониже, что ли… Коров я не считала, да дело и не в поголовье скота, главное — настроение. Там художник что видел, то и писал в простоте душевной. Пусть ремесленно писал, сентиментально, но честно. И мальчика он любил, понимаете? И над березками умилялся. А посмотрите сюда — вам этот парень симпатичен?

— Не шибко.

— И мне нет. Нагловатый паренек. И что автор хотел?..