Читаем «Букет» на приеме онлайн бесплатно

В дежурной части Петровки, 38 комната для сотрудников, выезжающих на происшествия, имеет вид казенный, но в ней есть все, что дает людям возможность прилечь отдохнуть или чем-то заняться между выездами. Дело к вечеру. Знаменский и Томин скучают, Кибрит что-то вяжет на спицах.

— Давненько мы не дежурили втроем, — говорит Пал Палыч, откладывая газету.

— Если мне не изменяет память, ровно два с половиной месяца, — доносится с дивана, где расположился Томин.

— Тебе никогда не изменяет память, Шурик.

— И чувство юмора, Зинуля, чувство юмора!

— Ну, сегодня с десяти утра ты пытался шутить всего раза три, не больше.

— Да и то неудачно, — лениво подковыривает Знаменский. — Мы улыбались только из вежливости.

— Большое мерси, я вам это припомню… Может, ты наконец бросишь считать свои петли?

— Тогда я собьюсь с узора!

— Кошмарная перспектива!.. Паша, ты бы поверил, что она увлекается такой ерундой?

— С трудом.

— Почему ерундой?

— Потому что ты, Зинаида, интеллектуальная женщина…

— Шурик, надоедает быть интеллектуальной. Хочется иногда побыть просто женщиной.

— И что себе вяжет «просто женщина»? — интересуется Пал Палыч.

— Шапочку.

— Шапочку… — Томин морщится. — Как трогательно!

Из динамика раздается каркающий голос:

— Дежурная группа: эксперт Кибрит, инспектор Томин, следователь Знаменский — на выезд. Разбойное нападение на квартиру. Отравление потерпевших газом. Сыромятническая, 34…

— В моем доме? — ахает Томин.

— …подъезд второй, квартира шестнадцать.

— Невероятно… Это же Петуховы! Чета пенсионеров, их квартира под нами… — удивляется Томин, вместе со всеми быстро собираясь. — Они еще все требовали, чтобы я ходил в мягких тапочках!

В прихожей двухкомнатной квартиры Петуховых теснятся Знаменский, Томин, Кибрит, участковый уполномоченный, понятые и фотограф. Отсюда частично виден разгром внутри: распахнутые шкафы, разбросанные по полу вещи, ящики, вынутые из комода. Половик в коридоре сбит комком и сдвинут к стене, на нем валяется шляпа. Некстати громко звучит веселая музыка — включен приемник.

Фотограф щелкает аппаратом, взглянув под ноги, немного ступает вперед и снова щелкает. Кибрит в резиновых перчатках поднимает шляпу, оглядев, кладет на стул. Осторожно разворачивает и осматривает половик. Томин и Знаменский разговаривают с участковым.

— Что сказал врач?

— Врач сказал — надежда есть, товарищ старший инспектор, — участковый старается говорить официально, но то и дело сбивается на бытовой тон. — Потерпевших оглушили ударом по голове, но не сильно. Однако потом они наглотались газу… От всего этого сердечные припадки у обоих.

— Они были в сознании?

— Какое там…

— Расскажите, пожалуйста, по порядку, — просит Знаменский.

— Есть, товарищ майор. От граждан из квартиры пятнадцать поступил сигнал об утечке газа. Аварийная установила, что газ проникает через вентиляционное отверстие в кухне, видимо, из соседней квартиры… этой самой, значит, потому что вытяжной ход у них общий.

— Ясно. Минуточку, — прерывает Томин. — Зина, нельзя ли нам выключить эту музыку?

— Чтобы добраться до приемника, надо отработать вход. По воздуху я порхать не умею.

— Извини. Продолжайте, пожалуйста.

— Когда на звонки и стук в данную квартиру никто не отозвался, а соседка сказала, что Петуховых дома нет, вызвали меня и вскрыли дверь.

— Кто сюда входил?

— Только я, потому как сразу оценил обстановку… Прошел на кухню, перекрыл газ и вызвал «скорую». Ну, а потом, конечно, врач с санитарами. Но я следил, чтобы ни за что не хватались.

Музыка наконец смолкает: «Можете войти!» — разрешает Кибрит. Все направляются к двери первой комнаты, приостанавливаются на пороге. Подсвечивая себе специальной лампой, Кибрит разглядывает разбитый цветочный горшок, шкаф.

— Следов слишком много. Боюсь, все хозяйские.

— Типичная картина ограбления без точного наводчика, — констатирует Пал Палыч.

— Да что у них было взять-то? Товарищ инспектор, вот вы как человек здешний…

— Деньги. Сын много лет работает на Севере, высылал им, собирался купить машину, — прихватив носовым платком, Томин поднимает с пола семейную фотографию. — Снялись года два назад, в последний его приезд…

— Ты хорошо его знаешь? — вглядывается Знаменский в фотографию.

— Одно время родители с ним намаялись… нет, без уголовщины, просто стойко бездельничал. Потом взялся за ум.

Тот, о ком речь, находится за тысячи километров. В просторной бревенчатой избе в компании троих мужчин рабочего вида Борис Петухов играет в преферанс.

— Кто не рискует, тот шампанского не пьет! — объявляет он, делая ход.

— Под игрока — с симака!

— Без одной.

— Без двух.

— С тобой, Петухов, только в дочки-матери играть, — сердится партнер.

— Ну уж, — ворчит Петухов, сам чувствуя, что сплоховал.

— Где тебя прошлое воскресенье носило?

— А он, братцы, клюкву собирал! Ей-бо! С болота еще и снег путем не сошел, а он целое воскресенье на коленках ползал!

— Ну и что? — ощетинивается Петухов.

— Да на что тебе клюква, чудак человек?

— Он папаше с мамашей отправит!

— Ну и что? Витамины. Пусть кисель варят, вам жалко?

— Клюкву твой папаша и в Москве добудет, тем более — без пяти минут академик.

— Охота при таких родителях за Полярным кругом торчать!

Осмотр переместился в кухню. Здесь тоже кавардак, следы беспорядочных поисков.

— Вот так лежали потерпевшие. Рядом. — Участковый очерчивает пространство над полом.

— Фрамугу открыли вы?

— Да, товарищ майор, необходимо было проветрить. Газ перекрыл краном на трубе, а плиту оставил как есть, — он указывает на кастрюлю со сбежавшим молоком, горелка под которой открыта до отказа.

Кибрит трогает ладонью кастрюлю.

— Скажите, когда вы вошли, над молоком поднимался пар?

— Н-нет… — отвечает участковый. — Я думаю, молоко давно сбежало и загасило горелку, тут уж было не продохнуть.

Кибрит заглядывает под кастрюлю — на конфорку, снова прикладывает руку к кастрюле.

— Совсем холодная… Томин, мне нужна от нее крышка.

— Момент! — Он осматривает кухню, ни к чему не прикасаясь. — Вот она! Дать? — Отведя занавеску, показывает крышку на подоконнике.

— Нет-нет, сама! — Кибрит осторожно берет крышку за края, поворачивает к свету. — Ею пользовались… изнутри энергично осаживались пары.

— И на подоконнике влажный круг. — Томин наклоняется.

— Пал Палыч! Взгляни, под другой конфоркой тоже шлепки молочной пены.

— Да. — Оборачивается к понятым. — Для протокола важно, чтобы вы себе уяснили: кран, потеки на кастрюле, на конфорке подгоревшее молоко…

— Мы все запомнили, не беспокойтесь!

— Тогда можете пока побыть в коридоре. Ну? — спрашивает у Кибрит, когда понятые выходят.

— По-моему, дело было так. Молоко побежало, кто-то из Петуховых поскорей сдвинул его на свободную конфорку. Здесь оно успело немного перелиться через край. Горелку, конечно, выключили, кастрюлю накрыли крышкой.

— А потом тот, кому это понадобилось, поставил ее на старое место и отвернул газ?

Участковый чешет в затылке.

— Получается, преступник использовал маскировку? Что без мокрухи? Дескать, горелку залило, а я ни при чем?

— Предусмотрительный гражданин, — вступает Томин. — Для правдоподобия даже крышку опять снял. Под крышкой ведь молоко не кипятят.

— Но ни одна хозяйка не положит ее на пыльное окно вот так, изнанкой вниз. И не запустит огонь на всю катушку.

— И все это в моем доме! — крутит головой Томин. — Обойду соседей.

Кибрит опыляет порошком ручки кастрюли, затем крышку и всматривается

— Пал Палыч, вообще никаких отпечатков! Стерты.

В этом доме Томин живет со школьных лет, хотя мать упорно называет его родиной Киев, где он провел детство. Естественно, все тут так или иначе знакомы и, тычась из квартиры в квартиру, представляться Томину не надо.

— На этих днях к Петуховым не ходили посторонние? — спрашивает он соседа по лестничной площадке. — Может быть, с телефонной станции или там мышей морить?

— Не замечал, Александр Николаевич… Я их утром видел. Спускаюсь за почтой, а они навстречу, и оба такие оживленные. Вот жизнь!..

— Петуховы? — переспрашивает женщина ниже этажом. — Старенькие неразлучники?

— Вы не слыхали у них шума?

— Мы минут десять как вошли… А что такое?

— Извините, рассказывать некогда.

— Александр Николаевич, погодите! Объясните же!..

Набегавшись впустую по лестнице, Томин заглядывает и в собственную квартиру.

— Ой, Сашко! — восклицает мать. — У нас тут ужас что, ты не представляешь!

— Представляю, мама, я уже полтора часа в доме. Дай чего-нибудь попить.

— Молока?

— С молоком гадкие ассоциации. Компота не осталось?.. Вот спасибо. Скажи, часов около трех-четырех снизу не доносились какие-нибудь необычные звуки?

— Теперь мне мерещится все на свете: и грохот, и стоны. Но я сама так грохотала сковородками…

— В честь чего?

— Да получила письмо из Киева… неважно. Что Петуховы?

— Пока гадательно. У них есть родня?

— Анну Ивановну иногда навещала сестра. Она живет где-то недалеко, в Дубровках. Зовут, кажется… да, Надежда Ивановна.

— Фамилии, случаем, не знаешь?

— Нет. Единственно знаю, что замужем не была.

— И то шерсти клок. Пошел, пока.

— Когда вернешься-то?

— Забегу утром поспать часа два.

В квартире Петуховых работа продолжается: осмотр места происшествия — мероприятие многочасовое. Томин разговаривает по телефону с отделом:

— От слова «петух», Петухова. Записал? Выясни девичью фамилию. Под той же фамилией в Дубровках проживает ее сестра, Надежда Ивановна. Надо ее разыскать. Все. — Он кладет трубку и спрашивает Кибрит, которая присела на минутку отдохнуть:

— Что, Зинаида, никаких концов?

— Во всяком случае, действовали не в одиночку, — слишком трудоемкое дело устроить такой разгром…

— Похоже, тетя Катя вернулась.

Тетя Катя, очень пожилая и тучная, живет дверь в дверь с Петуховыми. Пыхтя и отдуваясь после подъема по лестнице, она раздевает двоих внуков, приведенных из детсада. Томин начинает помогать.

— Тетя Катя, это вы сказали участковому, что Петуховых нет дома?

— Я, милок, я.

— Почему?

— Да собирались они куда-то. Не зазря же машину вызывали?

— Что за машину?

— Ну, стало быть, подтирала я в прихожей пол. Слышу, по лестнице кто-то топает… мужицким шагом. У Петуховой двери стал. А у их радио играет. Видать, он позвонился, да те не услыхали. Тогда стукнул три раза. И спрашивает здоровенным таким голосом: «Такси заказывали?.. А чего же, говорит, не выходите? Выходите скорей, мне стоять некогда!»

— А кто из квартиры ответил?

— Не знаю, Сашенька… Мне бы, дура, прислушаться, да город, всякое любопытство отшибает. Ну ты подумай: рядом людей чуть не убили, а мне даже рассказать нечего!

Эта единственная ниточка, потянувшаяся с места преступления, привела Томина в Центральную диспетчерскую такси.

Длинный зал заставлен столами вдоль одной стены. На столах — телефонные аппараты; при вызове на них зажигаются сигнальные лампочки. Большой стенд с подробной схемой города сплошь улеплен кармашками, куда складываются бланки заказов в зависимости от места и времени вызова. Чуть на отшибе — место старшей по смене. В глубине, за барьером, отдельное помещение с застекленными кабинками для работы радиогруппы. Позывные диспетчерской — «Букет».

Специфический, никакому иному учреждению не свойственный звуковой фон складывается из непрерывных переговоров с клиентами и шоферами. Если вслушаться в этот четко организованный гомон, то в нем ощущается напряженное дыхание огромного города…

Томин, слегка оглушенный, беседует со старшей — деловитой и неторопливой женщиной средних лет.

— Заказ на фамилию «Петухов» я нашла, — улыбается она. — Принят накануне. Выполнил его шофер машины 12–20.

— Очень интересно, как выполнил.

— Шофер на хорошем счету, жалоб не поступало…

— Обязан срочно с ним переговорить, Галина Сергеевна.

— Пожалуйста, машина с радиотелефоном.

— Мой разговор не для эфира.

Старшая перестает улыбаться.

— Придется снимать с линии? Что-то случилось?

— Придется снимать…

…Томин успел встретиться с шофером и вернуться, а Знаменский все еще пишет протокол, и в коридоре подремывают сморившиеся понятые…

Назавтра шофера допрашивает уже Пал Палыч. Показания приходится, что называется, тянуть клещами: этот человек, резкий и замкнутый, решительно не расположен к душевным излияниям.

— Вы всегда так разговариваете, Кирпичов?

— Я не девушка, и мы с вами не танго танцуем. Чего ради улыбаться?

— А чего ради огрызаться?

— Вчера план сорвали, сегодня выходной кошке под хвост. И еще любезничай…

— Ладно, без любезностей проживаем. А как насчет откровенности?

— Да я же все рассказал! Вчера еще! Этому вашему…

— Старшему инспектору Томину.

— Пусть инспектору. А теперь обратно по новой?

— Обратно.

— Ладно. Подал машину, сели пассажиры, отвез, куда сказали, поехал по следующему адресу.

— Сколько было пассажиров?

— Двое.

— Женщины, мужчины?

— Ну мужчины!

— Молодые, старые?

— Средние.

— Багажник не открывали?

— Не было у них вещей.

— Совсем с пустыми руками?

— Какая-то ерундовая корзиночка и шампанское в газете.

— Раз в газете, почему думаете, что шампанское?

— Не видно, что ли?

— Где высадили?

— Где-то у метро…

Пауза. Знаменский задумчиво смотрит на шофера.

— Давайте попробуем сначала, — говорит он.

— Опять сначала?!

— Обязательно. Итак, вы подъехали к дому и остановились. Пассажиры вышли к вам сразу?

— Сразу выходить сознательности не хватает. Приедешь и торчишь…

— Вы не связывались с Петуховыми через «Букет»?

— До «Букета» не больно докричишься.

— А сами не ходили поторапливать?

— Чего ради переться на пятый этаж?

— Откуда же вам известно, что квартира на пятом этаже?

— Вы меня на пушку не берите? — раздражается Кирпичов после короткой заминки. — А если пассажиры сами помянули про этаж? Допустимо, нет?

— О чем они еще говорили?

— Не прислушивался.

— Странно: запомнили единственную пустячную деталь — пятый этаж.

Кирпичов молчит, и Знаменский внимательно за ним наблюдает. Некрасивое, но выразительное и осмысленное лицо, большие трудовые руки, непритязательный серый костюм и единственная, пожалуй, дань моде во всем облике — длинные волосы.

— Еще разговаривали про какую-то клюкву, — говорит, наконец, Кирпичов.

— Вероятно, про развесистую?

— Совершенно точно. Была, мол, клюква обыкновенная, а стала развестистая.

— Нашли место для шуток, Кирпичов! Вы отдаете себе отчет, почему нас интересует рейс к Петуховым?

— Ну… что-то там стряслось…

— Ваш приезд по времени совпал с преступлением в их квартире.

— Ну совпал. И что?.. Я виноват?.. Почему меня таскают?..

— Потому, что вы везли не Петуховых, Кирпичов. Вы везли преступников.

— У них на лбу не написано, кто они есть! Мне сказали фамилию — я везу.

— Тогда еще раз сначала. Двое мужчин сели в машину и назвали фамилию, на которую сделан заказ. Так?

— Так.

— Диспетчер помнит, что не смогла дозвониться Петуховым и предупредить, что машина выслана. Вы говорите, у них не были. Откуда же те двое могли знать, что Петуховы на четыре пятнадцать вызвали такси?

Кирпичов, смешавшись, подыскивает ответ:

— Может… может, они у хозяев спросили…

— Хозяева были уже неспособны ответить, Кирпичов.

Тот дрогнул бровями.

— Их… насмерть?..

— Поднимались вы к Петуховым?

— Нет!