Читаем Отранто онлайн бесплатно

Роман «Отранто» — второе произведение итальянского писателя Роберто Котронео, с которым мы знакомим российского читателя. Как определить жанр этого романа? Пожалуй, точнее всего было бы назвать его «романом идей» или «романом аллюзий» и расшифровать: «умозрительная притча гностического толка».

Роберто Котронео — автор до чрезвычайности интересный, и, работая с его книгами, переводчик открывает для себя все новые и новые слои подтекста, связанные с различными идеями: философскими, художественными, этическими.

Бесполезно искать в новом романе итальянского философа драму живых человеческих характеров. Его волнует другое: проблема контактов сопредельных миров — мира реального и мира иррационального; проблема маргинальной, то есть пограничной зоны между двумя мирами и поведение человека, попавшего в эту зону.

Что есть судьба? Что есть творчество? Что есть истина? Чем определяются эти понятия и где пролегает путь к их постижению? Вопросы не новы, и на них известны очень яркие ответы: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти». Очень человечная по сути реплика Булгаковского Иешуа в своей парадоксальности перекликается с озарением героини Котронео Велли: «А что, если к истине не причастны ни боги, ни люди, ни разум?».

Велли делает последний рывок, находит в себе силы для постижения и озарения, поняв, что у нее нет другого выхода, и надо подчиниться силе, именуемой судьбой. Она избавляется от страха и отыскивает ориентир в той самой маргинальной зоне, куда по воле судьбы попала. Она добровольно выходит из маргинальной зоны в зону потустороннюю, то есть идет на жертву, отказываясь от статуса реального человека и принимая статус фантома. С этой точки зрения роман очень необычен, так как в нем смещены все привычные для нашего сознания акценты. Мотивация жертвы здесь решена не в рамках христианской морали (жертва ради любви, милосердия или искупления), а, скорее, в рамках морали античной, от которой мы давно отвыкли: не нарушай порядка вещей, определенного роком. А порядок этот, по одной из мыслей автора, определяется чистым произволом, случайностью, и лишен всякого смысла. И возникает образ «Бога, играющего в кости». Противиться этой логике, которая состоит в отсутствии логики человеческой, бессмысленно.

Читателю, не знакомому с гностическими учениями, философией Платона, с традициями обряда инициации, с персонажами, напрямую связанными с «зоной перехода», этот роман скажет гораздо меньше, чем может сказать. Но читать его будет все равно интересно, потому что в нем присутствует свойственное Котронео ощущение тайны, загадки и тот особый «нерв» повествования, который всегда выдает незаурядность автора. В том и сила по-настоящему талантливого произведения, что в нем угадано равновесие текста и разных уровней подтекста, и оно вызывает одинаковое волнение и у «посвященных» и у «непосвященных» читателей.

Голландская художница приезжает в Отранто, самый восточный город Италии, чтобы принять участие в реставрации грандиозной мозаики XII века, занимающей весь пол кафедрального собора. Постепенно она начинает понимать, что ее появление здесь не случайно, а предопределено таинственной семейной историей, нити которой тянутся из глубины веков, образуя неожиданные и загадочные переплетения.

Если Prestoconfuoco — роман о музыке, то в Отранто центральное место занимает свет. Это свет северных и южных краев; светотень Рембрандта и тени от замка и городских стен. Но это также и свет полуденный, порождающий призраки и демонов, мистический свет христиан и арабов. Отранто — книга о снах и о свершении предначертаний. Всех ее персонажей можно принять за порождения воображения рассказчицы: и мать, умевшую гранить алмазы и исчезнувшую в море; и отца-художника, умевшего виртуозно копировать фламандских мастеров и всю жизнь мечтавшего о ярком свете юга; и призраки, бродящие по городу и взывающие к трагически жестоким событиям и жертвам, сделавшим Отранто из ряда вон выходящим местом, finisterrae, краем земли, сыном жестокой случайности.

Голосу главной героини вторит контрапункт другого голоса, который повествует о событиях, забросивших голландскую художницу в салентинские края.

Это переплетение голосов прослеживается на протяжении всего романа, как мозаика падре Панталеоне покрывает целиком пол храма. И смысл ее рисунка проясняется только к концу повествования об истине и случайности, о святости и неизбежности. Роберто Котронео трудился над мозаичными пластинками легенд и судеб, сплетен и пророчеств, снов и предчувствий. Он воссоздал нелегкую алхимию цвета, он высветил яркой вспышкой света, сошедшей с пейзажей, и людские жизни, и беспокойную игру теней, и суровые слова, начертанные на страницах книги.

Теперь я знаю точно: демоны выбирают для появления именно полуденный час, когда солнечные лучи сверкающим дождем падают из самого зенита, а небо обретает такую насыщенную голубизну, какую можно увидеть только в Отранто; в других местах небо всегда кажется чуть выцветшим. Я брожу под этим невероятным небом, под солнцем, сгущающим каждую тень, по извилистым улочкам, по ступенчатым спускам и подъемам мимо мощных стен и непроницаемых дверей: в городе сохранился страх, что снова придут турки и начнут рубить головы. В полдень кажется, что розетка о шестнадцати каменных лучах на фасаде кафедрального собора завешена темным занавесом, и это просто черный круг, резко выделяющийся на фоне ослепительно белого камня. Временами, несмотря на яркий солнечный свет, перенасыщенное синевой небо приобретает на горизонте густой грязноватый оттенок. Море, окружающее город-крепость, присутствует в каждой улочке тихим эхом бьющих в бастионы волн. Но не надо думать, что волны плещутся и тогда, когда, как сейчас, нет ни малейшего дуновения ветерка. Гомер рассказывает, как Улисс плыл с попутным ветром, пока ветер неожиданно не стих, словно Бог усыпил волны. Именно тогда он и услышал сирен.

Это случилось в полдень. Сейчас тоже полдень. Августовский полдень. Я пытаюсь найти призрак, который перенес бы меня туда, где я никогда не бывала, и дал бы наконец долгожданное облегчение. Ведь именно в этот час солнце останавливает свой бег, чтобы полюбоваться плясками сатиров и их подружек. Полдень — время неподвижное. Я чувствую себя в плену у светового дождя, у лучей, что падают отвесно, словно сплющивая все вокруг. Плечи мои горят, как поцарапанные. Мы одни на маленькой августовской площади, я и кафедральный собор. Он словно приглашает меня войти и укрыться от раскаленных лучей, посланных богом света. И мне хочется сказать: люди, не изумляйтесь, ведь и там, где все на свету, где все кажется ясным, может оказаться тайна. И я ищу полуденного демона там, где много раз его видела. В городе призраков привидения являются не по ночам, а в полдень.

Я бы, пожалуй, все это рассказала, если бы мне посмотрели в глаза. Хоть разочек, хоть на мгновение блеснули бы чьи-то зрачки, утомленные этим светом, не дающим взгляду ни на чем остановиться. Если бы только заглянули в мои светлые и не по-здешнему прозрачные глаза, что кажутся пришельцами из других краев, как капители крипты. Но никто мне в глаза не посмотрел, хотя кто знает, скольким людям хотелось бы понять, что же видели мои глаза, когда наступал полдень, и что они умели прочесть в кусочках мозаики падре Панталеоне.

За эти годы кожа моя потемнела и больше не краснеет, не обгорает, как раньше. Я никогда не думала, что она так быстро привыкнет к солнцу, и это настолько изменит мое лицо и тело. Солнечные лучи здесь смягчает ветер, завывающий на разные голоса в каменных коридорах города, как обезумевшая толпа, которая мчится, не разбирая дороги. Зимой Отранто пустеет, все в нем ширится и теряет свои истинные размеры. Я коротала зимы, мало с кем перекидываясь словом, вглядываясь в лица и стараясь вспомнить тревожившие меня сны. По ночам мне казалось, что сны обретают ясный смысл, но он терялся, как только солнце касалось крыш. Я бы и об этом рассказала, если бы меня спросили. Рассказала бы, сдержав волнение, чтобы никого не напугать, спокойно, медленно, как поют греческую погребальную песнь, нению: Vasilicò pliatìfidda, ma ta saranta fidda. Saranta s'agapìsane 'vo irta s'epira. Обазилик широколистный, о базилик сороколистный, сорок любили тебя, я пришла и взяла тебя…

Я бы вернулась в то далекое время, и снова ожили бы сторожевые башни, стоящие теперь вдоль берега, как тоскливое свидетельство о былом ужасе. Они славно устроены для пристальных темных глаз, высматривавших, не появятся ли вражеские корабли и не сверкнет ли солнце на кривых клинках. И я бы сказала: не все погибли, кому-то удалось убежать и рассказать обо всем, ведь в мозаике есть надпись: Rex Arturus, Король Артур. Но пока что я в своем времени и медленно бреду, как брела когда-то Градива[1] по улицам Помпеи, населенным призраками. Я прислоняюсь к стенам, пытаясь своим телом, как щитом, утихомирить ветер. Пока что я сама себе свидетель, и больше не знаю, зачем это нужно, и есть ли справедливость в том, чтобы быть единственным свидетелем места и времени, у которого нет времени.

От постоянной работы с кусочками мозаики у меня уставали глаза, и я подолгу глядела на море, опасаясь, что их цвет может поблекнуть. Мне казалось, что, если выбрать самую синюю точку на горизонте, то мои радужки снова насытятся живой синевой. Я вглядывалась в эту синеву до рези в глазах, до онемения лица, и, в конце концов, мне начало казаться, что мои радужки повторяют рисунок лучей на розетке кафедрального собора.

Мне хотелось сказать: что вы об этом знаете, люди в белых халатах, вы и имена-то свои забыли, у вас есть только буковки, вышитые на нагрудных кармашках. Что вы в этом смыслите, если даже не спрашиваете? Ведь я бы вам все рассказала. Но только на рассвете, в ожидании холодноватого утреннего света, когда небо еще может противиться силе полудня. Вы улыбаетесь и треплете меня по щеке. Вы даже не переглядываетесь многозначительно. В ваших учебниках нет ни слова ни о демонах, ни об ослепительном свете, ваши книги не разумеют того, кто начинает вдруг говорить на незнакомом языке, сам понимая, что тут же его забудет. В тот день я повторяла без конца: Ilieme, na mi pai, mino na di posson en' oria tuti pu agapò. Я даже не догадывалась, что это может значить. Вы все спрашивали меня, где я научилась по-гречески. И я отвечала: не знаю. Тогда кто-то прошептал: она бредит. Плевала я на ваши доводы и вашу медицину! И снова погружаюсь в забытье и, теряя сознание, бормочу молитву, языка которой не разумею, но знаю ее наизусть, как будто мне случалось уже ее повторять.

Ilieme, nami pai, mino nadi posson en 'aria tuti pu agapò. Вы называете это бредом. Всего лишь потеря сознания, озноб, бессвязная речь. Я гляжу на всех вас и ничего вам не расскажу. Вы пытаетесь понять смысл моих слов, а я вижу вас где-то далеко-далеко, и вы уже сделали свой выбор: когда все кончится, вы уйдете в небытие.

Когда я уезжала в Отранто, мне казалось, что я знаю, что такое светотень. Еще в детстве отец учил меня рисовать. Он зарабатывал на жизнь, делая копии картин из Рийксмузея в Амстердаме. Это были копии Франца Хальса, Иоганнеса Вермеера и, прежде всего, Рембрандта. В маленькой комнате для гостей в нашем доме висела его самая удачная копия «Ночного Дозора». Туристы утверждали, что его копии невозможно отличить от оригинала. Он улыбался и показывал мне, как можно отличить копию: где кисть пошла не в том направлении, где чуть изменен оттенок цвета. Однажды он принес копию картины не из Рийксмузея, а из Национальной Галереи в Лондоне. Густая тень наполняла высокую комнату; у стола угадывался силуэт сидящего за книгой человека. Я часами разглядывала эту картину, потрясенная не затененной комнатой, а светом, создававшим необычный контраст. Много лет спустя я узнала, что картину написал один из учеников Рембрандта. А тогда я умела видеть только то, что видела: необыкновенно контрастный свет, высокое окно и читающего человека в темной глубине комнаты. До этого момента я жила в мире легких, размытых светотеней. На севере тени образуются за счет слабого рассеивания света, который не может падать отовсюду, и в результате получаются светлые серые пятна без силы, без яркости. Северный свет — это посредник, создающий компромисс чувства и реальности. А картина ученика Рембрандта ближе к чувству без компромисса. В первые же дни после приезда в Отранто, проходя возле Альфонсинских ворот, я заметила, что граница светотени буквально разрезает пространство: по одну сторону ослепительный свет, по другую — сразу, без перехода, будто пространство стало свойством времени, — тьма, тьма и еще раз тьма. Меня так и подмывало встать на линию раздела: интересно, что при этом почувствуешь?

Едва я приехала в Отранто, как мне приснился отец: старый, хрупкий, добрый, он показывал мне ту самую картину ученика Рембрандта. Показывал с гордостью и надеждой, что я, девчонка со светлыми прозрачными глазами, едва способными сосредоточиться даже на том, чего очень хочу, когда-нибудь пойму силу необходимости и воли, которая побуждает нас разделять землю на свет и тень по линиям, прорезающим мироздание и умеряющим наше неистовство.

Сказать им, как отец принес мне эту картину? Пожалуй, можно, но только на моем языке. Вот возьму и спрошу, как тогда: папа, где ты ее срисовал? И опять стану маленькой. Интересно, переменится ли мой голос? Зазвучит он по-детски высоко и звонко или нет?