Читаем Отранто онлайн бесплатно
На воспоминания об отцовских рассуждениях меня навело красное закатное небо, когда я поднималась на холм Минервы. Если искать свет за пределами тьмы, если искать объяснения тому мраку, в котором я жила, надо помнить, что все должно отсвечивать красным: «Цвет крови, а голубой — цвет кислорода. Кровь всегда нуждается в кислороде». Отец любил рассказывать такие байки, даже если сам себе не верил. Указывая на небо, я растолковывала моему напуганному доктору, почему голубой и красный так важны для понимания смены тьмы и света. Он посмотрел на меня. К чему вели мои рассуждения? К тому, что только через красный цвет я могу вытащить на свет то, что составляло темную сторону моей жизни? Может, мне и случалось так думать. Отец часто пользовался очень темной красной краской, почти черной. Вот он, густой, вязкий, удушливый цвет; цвет изначальный, едва вышедший из мрака, первая ступень познания. Дальше ярко-красные тона постепенно распускались, побеждая мрак, отметая все предчувствия, даже самые мрачные. Теряя густоту, они наливались вином, отсвечивали красной глиной, разжигая гнев и желание битвы. Но гнев не выплескивался наружу, смиряясь и утихая. И небо приобретало лиловый оттенок, где смешиваются голубой и красный. И мне подумалось, что это смешение красок, их наплывы и разводы и вправду отражают игру тьмы и света. С полчаса мы шли под закатным солнцем, не говоря ни слова, и эти мысли теснились в моей голове. Наконец впереди показалась церковь, и мы присели на ступеньки. Под нами расстилался город, за нашими спинами — море. Юго-западный ветер доносил до нас шум прибоя. Всю дорогу он молчал, но я знала, что его рассказ не окончен: «Мой отец медленно терял зрение. Врожденное заболевание, думаю, наследственное. Дед тоже видел очень плохо. Может, и я, в конце концов, ослепну. Отец ничего не видел с пятидесяти лет. Тебе покажется странным, но он говорил, что, когда засыпает, видит красный свет, а когда просыпается, голубой. Отец умер два года назад, у нас с сестрой на руках. Он давно уже не играл, и я думал, что соборный орган теперь совсем заброшен. Умер он в августе, в разгар туристского сезона. Хоронили его в спешке, народу пришло мало. Отец был очень стар, и не все его помнили. Из детей я самый младший. Знаешь. Велли, почему я тебе это рассказываю? Потому, что, когда его похоронили, все вдруг переменилось, и о нем начали вспоминать. Ко мне не приходили сказать, что любили его, и теперь всем не хватает его музыки, что старика все знали, и теперь оплакивают. Нет, мне говорили: „Доктор Калт, с полчаса назад здесь проходил ваш отец, и мы помогли ему перейти улицу“. Поначалу я глядел на них в смятении: кто они такие, что им нужно, и с кем я, в конце концов, имею дело? С идиотами, которые не знают, что его уже много месяцев нет в живых? Я думал, что на двоих-троих таких сумасшедших, утверждавших, что видели его то в кафе, то на улице, дело кончится. Однако, шли месяцы, а история продолжалась: похоже, никто не знал, что мой отец, Дамиано Калт, умер в своей постели, на руках у родных. Казалось, все об этом позабыли. Более того: все считали, что он жив, и в одиночку разгуливает по городу. Это он-то, которому весь мир виделся смутными красными и голубыми пятнами! Тогда я решил, что это не они, а я сошел с ума. А потом в городе, где все рассуждают о мучениках и призраках, как о невинной забаве, появилась ты, Велли. И я услышал, как ты заговорила по-гречески и завела речь о демонах. Мне это не понравилось. Ведь ты приехала издалека и ничего не можешь знать. И вдруг ты начинаешь мне рассказывать, что видела человека, который утверждает, что был здесь в 1480 году, и слепого старика, по всем приметам похожего на моего отца. И говоришь, что не только видела его на бастионах, но слышала, как он играл свою любимую вещь,
