Читаем Отморозок 6 онлайн бесплатно

Одиночная камера, площадью не более четырех квадратных метров. Маленькое густо зарешеченное окошко вверху, серые покрытые грубой цементной шубой стены, прикрученные болтами к стене деревянные нары. Из мебели в камере только грубо сколоченная табуретка. На оправку выводят два раза в сутки утром и вечером, но если очень припрет, то могут вывести и во внеурочное время. В отличии от батальонной нелегальной «губы», здесь на Астраханской гарнизонной гауптвахте, меня никто не трогает. Караульные строги, но подчеркнуто вежливы, никакого хамства. Кормят тоже на удивление прилично. Никаких разносолов, обычная еда из солдатской столовки. Еще одна странность, в отличие от остальных арестованных, строевой подготовкой и штрафными работами меня тоже никто не запаривает. Я тут на особом положении, получается. Просто сижу в камере уже третьи сутки, как будто в ожидании чего-то, или, может быть, кого-то…

На утро после пожара к нам в часть приехала целая кавалькада военных автомобилей. По всему было видно, что это не просто обычная комиссия, а какое-то очень большое начальство. Ну да, смерть в части не рядовое событие. А тут еще и ночной пожар с трупами, который получился славным. Полыхало так, что зарево стояло на всю округу. Я успел вернуться в казарму и залезть обратно в окно еще до того, как все как следует разгорелось.

Выйдя из туалета, старательно изображал слабость и, специально загребая ногами, понуро поплелся обратно в спальню. На вопросительные взгляды дневального и часовых, только страдальчески скривившись потер живот. Кое как доковылял до места, и стянув сапоги, рухнул на свою койку. Потом, когда уже начался шум, так и лежал, усиленно делая вид, что мне плохо и совсем нет сил. Нас на тушение пожара никто не выводил, видать там и так хватало народа. А уже утром началось.

Первым в казарму, раньше чем обычно, примчался возбужденный ротный. Он объявил, что в связи с произошедшим ночью ЧП, сегодня работ и занятий не будет. Следом появился взъерошенный Алкснис, на котором лица не было. Он заперся с ротным в кабинете, а потом туда стали таскать по одному личный состав. Первым в кабинет потащили дневального, следом наших часовых. Четвертым был я. Ну что же, весьма ожидаемо.

Войдя в кабинет, я четко доложил.

— Младший сержант Костылев по вашему приказанию прибыл.

Ротный, с опухшим от пьянки лицом землистого цвета, сидевший за своим столом, только равнодушно кивнул, а мной сразу же занялся Алкснис, нервно меряющий кабинет шагами.

— Ты зачем сегодня ночью выходил из спальни? — С ходу накинулся на меня он.

— В туалет, товарищ капитан, — пожал плечами я. — У меня после ареста расстройство желудка случилось, так я полночи с толчка не слазил.

— Не было никакого ареста Костылев, — тут же разъярился Алкснис. — Ты понял? Никакого ареста не было. Попробуй только сказать на допросе что-то другое, и тебе тут конец настанет. Прокурор как приехал, так и уедет, а тебе здесь еще полтора года служить. И то, как ты будешь служить, будет зависеть от того, как ты себя поведешь в этой ситуации. Понял меня?

— Так точно, товарищ капитан. Вас понял. — У меня после ужина случилось расстройство желудка, вследствие чего, я несколько раз в течение ночи бегал в туалет.

— Ну, так-то лучше, — злобно процедил Алкснис, меряя меня взглядом с ног до головы — Так значит, ты на улицу этой ночью не выходил?

— Никак нет, товарищ капитан. Не выходил. Всю ночь находился в расположении, можете хоть у дневального, хоть у кого спросить, — подтверждаю, спокойно глядя в глаза этому долговязому мудаку.

— И что случилось этой ночью, ты не знаешь? — Остановившись вкрадчиво спрашивает меня особист.

— Только в общих чертах, — пожимаю плечами. — Знаю, что был пожар, и что вроде кто-то погиб при пожаре.

— А откуда знаешь? — Ухватывается за последнюю фразу Алкснис.

— Услышал из разговоров. К нам кто-то из первой роты заскакивал и потом пошли разговоры, что бытовка сгорела.

— Кто заглядывал?

— Не помню. Меня до сих пор немного мутит, после ночи на толчке, поэтому я мало присматриваюсь к тому, что вокруг делается. Так, что услышал, то и знаю.

— Ладно, иди. Потом, когда я разрешу, зайдешь в БМП, пусть тебя там посмотрят. — Устало кивает капитан, добавляя. — Да, и вызови сюда Ханикаева.

Выхожу из кабинета и подхожу к Эдику, с которым мы еще толком не поговорили после моего выхода из под ареста. Эдик как будто чувствует себя виноватым, но я-то понимаю, что он не виноват в том, что случилось с Бергманом. Эти твари мстили через Ромку мне, и это моя вина, что не смог предугадать подобное развитие событий. А Эдик молодец, быстро сориентировался, нашел Рамазана и смог организовать оборону спальни. Если бы не он, то все могло быть еще хуже, хотя, куда уж хуже. Хотя нет, все же хуже всегда есть куда.

— Иди, там тебя зовут, — киваю ему, и ободряюще хлопаю его по плечу. — Давай потом посекретничаем, а то, за всеми событиями, мы с тобой не пообщались нормально.

Эдик только кивнул и пошел в кабинет к ротному. А я направился к Рамазану, который так и лежал на своей койке, безучастно смотря вверх.

Рамазана я немного приободрил, а вот пообщаться с Эдиком так и не удалось. Вскоре к нам в казарму явился незнакомый лейтенант, в сопровождении двух комендачей из Астрахани, и меня под конвоем отвели в штаб, где оставили в пустой комнате на втором этаже совершенно одного, выставив у двери вооруженного часового. Там мне пришлось дожидаться часа три, прежде чем в комнату зашли два офицера со знаками военной юстиции — щит с перекрещенными мечами на малиновых петлицах и с малиновыми околышами на фуражках. Первый в звании капитана, второй майор.

Все время ожидания, я провел в медитации. Гадать, зачем меня здесь заперли было глупо. Все и так понятно. Скорее всего, уже выявлено, что пожар случился в результате поджога, и я являюсь основным подозреваемым. Вот только почему? Жорж со своими приятелями перешел дорогу много кому, и подозреваемых должно быть как минимум половин батальона.

Мои сомнения быстро развеяли. Оказалось, что следственная группа поработала довольно серьезно. Накануне пожара в части случилось самоубийство, следователи не удовольствовались медицинским заключением нашего начмеда, и тщательно с привлечением медэксперта осмотрели тело Ромки. Было установлено, что перед самоубийством погибший подвергся насилию. Дальше опросили солдат из нашего взвода и узнали, что Бергман был моим другом. Ну а потом, следователи пошли по цепочке. Кто-то из опрашиваемых выложил следователям про мое противостояние с Жоржем. Следователи логично предположили, что следы побоев у меня и у Рамазана, и изнасилование Бергмана стали выпадом Жоржа в нашу сторону, после которого я, в порыве мести, совершил поджог, в результате которого погибли военнослужащие Засеев, Гаглоев и братья Резвановы.

Почему именно я? Потому, что Рамазан был настолько сильно избит, что передвигаться сейчас может с огромным трудом. К тому же он не выходил из спальни, а я отлучался в туалет, где провел довольно длительное время. Теоретически, я мог вылезти в окно и успеть поджечь бытовку, после чего вернуться обратно в казарму. И самое главное — у меня был мотив!

Я мысленно аплодирую следователям, как они быстро докопались до истины, но в лицо заявляю им, что ничего подобного не делал, и повторил рассказ про расстройство желудка. Следы побоев на лице, я как водится, объяснил падением с лестницы. В общем, они крутили и вертели меня пару часов, так ничего толком и не добившись. После так и не состоявшегося для меня обеда, меня вывели и посадили в зеленый уазик. Уже из окна автомобиля, я увидел как комендачи с автоматами ведут куда-то враз поникших, и как будто даже ставших меньше Кабоева, Алксниса и начмеда. Ну вот и все для них, сразу понял я.

Не знаю почему так быстро, но огромные и обычно неповоротливые шестеренки государственной машины на этот раз провернулись достаточно быстро и походя зажевали проворовавшееся руководство батальона. Из своей прошлой жизни я приблизительно понимаю, что сейчас происходит. В часть вместе с военной прокуратурой прибыла подмена, которая сейчас принимает дела. Комбата, начмеда и особиста уже приняли, возможно примут так же и замполита и еще кого то, то что творилось в батальоне не могло делаться без его ведома.

Участь руководства батальона незавидна. Кабоев, по совокупности, учитывая масштаб хищений, может пойти под «вышку», тут никакого снисхождения не будет. С Алкснисом, скорее всего, система поступит по другому. Он комитетский, а те очень не любят предателей и рвачей в своей среде, но так же не любят выносить сор из избы. Спецслужбы во всем мире служат не Закону, а Государству. Государство прежде всего! Если, во имя государственных интересов, нужно нарушить Закон, то так тому и быть. Но нарушение Закона в личных интересах порочит контору. Алксниса просто выжмут досуха, а потом он скоропостижно скончается от сердечного приступа где-нибудь в Лефортово. Начмеда тоже могут посадить за попытку сокрытия истинной причины гибели Ромки, не мог он не осмотреть тело, при написании протокола осмотра, а там на него еще что-нибудь накопают. Советская военная прокуратура умеет работать и сейчас судя по всему они взялись за дело очень серьезно.

Интересно, а что будет со мной? На фоне громкого дела, которое будет раскручено в этой части, какой-то младший сержант вроде меня, не особо привлекательная и весьма хлопотная цель. У следаков против меня есть только логические построения. Свидетелей нет, доказательств тоже никаких нет и не будет. Чистосердечное я им точно не напишу, пусть даже не раскатывают губы, так что, перспективы возиться со мной, особой нет. Жизнь они мне, конечно, могут испортить, но тут уж как повезет.

Эти бесконечные дни в камере я заполняю бесчисленными физическими упражнениями и попытками медитировать. И если с упражнениями все в порядке, они отвлекают меня от грустных размышлений, то медитировать или работать с энергетикой, я сейчас просто не могу. Не получается сосредоточиться, потому что бесконечно мучаю себя вопросом, что было сделано не так? Как получилось, что я, человек с большим и весьма специфическим жизненным опытом, не смог уберечь своего товарища и проиграл эту схватку злобному и подлому врагу? Или не проиграл? Это как посмотреть.

Вроде бы делал все правильно. В стройбате я столкнулся не конкретно с Жоржем, или с Кабоевым, а с выстроенной ими жесткой системой подавления и эксплуатации военнослужащих. Один человек, каким бы он ни был умным и сильным, не может противостоять целой системе. Тут нужна другая система, с которой первая была бы вынуждена считаться и как-то договариваться.

Попав в часть, я увлеченно стал строить свою команду, и поначалу казалось, что все благоприятствует тому, чтобы создать противовес землячеству Жоржа. То, что Приходько после драки на зарядке убрал нас из части на пару месяцев, дало возможность подготовиться и сплотить объединившуюся вокруг меня команду. Нам удалось взять под контроль старослужащих на объекте, удалось отбить первый накат команды Жоржа. В результате ему пришлось самому лично явиться к нам и попробовать договориться, чем он показал, что отнюдь не является тупым громилой, и мы столкнулись сильным и умным противником. Он не стал повторять карательную экспедицию, а попробовал перетащить меня на свою сторону посулами и обещаниями. И тут я, вроде, тоже все сделал правильно, не оттолкнув Жоржа, а сделав попытку потянуть время. Время, в данном случае, работало на нашу команду, позволяя усилиться и дождаться ухода Жоржа и основного костяка его землячества на дембель.

Уже в части, у меня было еще два разговора с Жоржем и разговор с комбатом. И там, и там, я снова тянул время, не давая окончательного ответа на предложение встать под начало Жоржа и его приемника Дато. На тот момент, я считал, что делаю все правильно и даже сейчас, анализируя произошедшее, считаю, что это было разумной тактикой. Все это время нас никто не трогал. Как оказалось, мне готовили ловушку, в которую я благополучно вскочил прямо с разгона. Устроить драку, в которой единственным виноватым буду я — хорошая идея. Хотя, если бы я даже не стал драться с тем ефрейтором и его двумя приятелями, а, предположим, убежал бы, то повод посадить меня под арест все равно нашелся бы. Алкснис и Кабоев в этой схватке явно играли на стороне Жоржа, и могли подыграть ему как угодно в любой нужный момент.

Может мне, ради сохранения команды и своих людей, стоило показать ложное смирение и временно пойти под Жоржа? Не думаю, что это был бы хороший шаг. Во-первых: предложение касалось только меня и пары-тройки моих людей, остальные для Жоржа были бы просто балластом, который нужно сбросить. А это означало бы предать людей, которые мне доверились. Жорж, сто процентов, предложил бы мне и людям, пришедшим со мной, пройти некую инициацию и расправиться над кем-нибудь, или поучаствовать в актах унижения «духов». Это был бы опрометчивый поступок, после которого произошло бы полное разложение моей команды. Так что, соглашаться на подобное точно было нельзя.

Вот и получается, что если отбросить в сторону эмоции, то как командир подразделения, я действовал оптимально, пытаясь затянуть время, чтобы усилить свою команду и ослабить противника. Я и на бой с братьями Резвановыми вышел, чтобы максимально ослабить Жоржа. Уже с самого начала, я знал, что буду их калечить, что и сделал в конце поединка. Возможно вот тут и есть моя ошибка. Мне надо было ломать их сильнее, так, чтобы они ходить вообще не могли до самого дембеля. Но это уже было рискованно, можно было загреметь по полной. По итогу, именно эти два озлобленных, как подраненные звери, ублюдка и поломали Ромку. Поломали больше не физически, а морально. Бергман не смог перенести высшего для мужчины унижения и наложил на себя руки.

Акт изнасилования — это символическое выражение высшего превосходства одной мужской особи над другой. Это присутствует в дикой природе, когда например, в собачьей, или волчьей стае, вожак может демонстративно выразить так свое доминирование над остальными самцами.

В закрытом мужском сообществе, например тюремном, или армейском, это унижение опускает подвергшегося ему на самый низ иерархии. При чем, на какой бы высокой ступеньке иерархии на находилась жертва, она падает на самое дно. То есть, по сути, это самый жесткий инструмент подавления, призванный запугать остальных и заставить подчиниться из страха стать отверженным парией. Те, кто силой совершает подобные поступки, в тюрьме считаются беспредельщиками, и за это, рано или поздно, с них могут спросить, что, впрочем, не улучшает доли тех, кто пострадал от подобного беспредела.