Читаем «Ночной человек» онлайн бесплатно

Никита Засухин был молчалив тягостно и обидно для окружающих. Когда люди молчат оттого, что им нечего сказать, это воспринимается как должное, но Засухин был молчалив по-особенному — сосредоточенно и, пожалуй, даже пренебрежительно, будто своим молчанием хотел сказать: «Зачем попусту говорить? Все равно не поймете». И хотя он ни разу никого не обидел, обращались к нему редко, с опаской, тщательно выбирая слова и обязательно на «вы», точно не говорили, а писали письмо малознакомому человеку.

И все же однажды бойкий на язык сержант Канев не выдержал. На отдыхе, когда все лежали, греясь на солнце, в вытоптанном и выломанном фруктовом саду, он громко заговорил с Засухиным:

— Давно уже, товарищ старший сержант, собираюсь вас про один предмет спросить, только не доводится все… Почему это вы разговариваете с нами неохотно? Мы вас уважаем и даже гордимся тем, что между нами храбрый орденоносец сражается, а вот разговора откровенного у нас не выходит…

Засухин приподнялся на локте и, повернувшись к Каневу, спокойно и холодно улыбнулся. Потом осмотрел заинтересованные лица товарищей и заговорил неторопливо и глухо:

— Считайте, товарищи, вина в том моя, что разговора не получается, — такой уж я родился… На что жена, можно сказать, самый родной человек, а и та жалуется: «И люблю, говорит, тебя, и, кроме хорошего, от тебя ничего не вижу, а молчание твое мне от тебя нестерпимо…» Это не чужой человек, а жена говорит.

Засухин помолчал, зачем-то отломил и повертел в руках кусочек грушевой коры и, не глядя на товарищей, добавил странные и вовсе непонятные слова!

— Оттого это, должно быть, что родился я ночным человеком.

Если бы сказал это не Засухин, а кто-нибудь другой, хором спросили бы: «А что это за птица такая — ночной человек?» Смешливые расхохотались бы. Но тут все промолчали. Непонятные слова, полные для говорившего скрытого смысла, были приняты всерьез.

На том разговор закончился.

Рассказывая о Засухине новому, недавно назначенному командиру роты, старшина Миусов дал ему такую характеристику:

— В разговоре молчалив, а поступки совершает резкие.

При этом, насколько ему позволяла поза докладывающего подчиненного, Миусов пожал плечами, выражая недоумение, даже неодобрение.

— Резкие поступки? — переспросил лейтенант Трофимов. — Как это понять — жестокие, что ли?

— Крайне решительные и самостоятельные, — подыскал подходящие слова Миусов. И рассказал, как недели три назад, вернувшись из разведки, Засухин, к немалому удивлению всей роты, принес на руках исхудалого, одичалого, но довольно рослого козленка. Это было связано с немалым риском, требовало силы и ловкости.

— Вот эт-та трофей! — не удержался какой-то насмешник.

Нашлись, разумеется, задним числом и советчики.

— Вы бы эту скотину рогатую там прирезали — битую-то нести легче…

Засухин промолчал. Отвел козленка на лужок неподалеку от блиндажа и, привязав к пеньку, пустил пастись.

Наутро козленок пропал. Когда об этом сказали старшему сержанту, он даже глаз не поднял, ограничившись одним словом:

— Знаю…

Только через три дня дознались, в чем дело. Ночью Засухин поручил уходившему в госпиталь бойцу отвести козу бабке Романихе. Старуха жила километрах в шести от переднего края, ютясь в крохотной землянке имеете с тремя сиротками-внуками. Семья жестоко бедовала.

Поступок разведчика неожиданно обернулся понятной стороной и был одобрен.

— Шефство, значит, взял…

— Для сирот козу отвоевал!

Заготовлять сено старухе не пришлось. Изголодавшиеся по осмысленному труду бойцы, уходя на отдых, неизменно заглядывали к ней и, играя щербатой, ржавой косой, навалили прорву травы.

Часть долго стояла в обороне, и за судьбой подарка все внимательно следили.

— Растет коза, — рассказывал кто-нибудь, побывав у Романихи. — Сережки здоровущие, — видать, молочная будет…

Говоривший поглядывал в сторону Засухина, но тот молчал, ничем не проявляя интереса к сообщению о козе. Даже переданную на словах бабкину благодарность он принял молча.

— Вот и пойми его после этого! — развел руками Миусов, закончив рассказ.

— Это вы называете резким поступком? — спросил Трофимов.

— Понятно… Да он и всегда так. Не советуясь, надумает, сделает, словно отрежет, — и все…

— Вот что, товарищ старшина: пусть завтра вечером в шесть часов старший сержант Засухин явится ко мне.

Засухин спускался в блиндаж медленно, скользя большими корявыми сапогами по сбитым глиняным ступеням. Рослый, несколько сутуловатый, он произвел на Трофимова впечатление очень сильного, но неловкого человека, и это его удивило. Уж очень не вязался такой облик с громкой славой мастера ночного поиска.

Лейтенант Трофимов не был новичком на фронте. До госпиталя он шесть месяцев командовал взводом и давно привык полагаться на свое умение распознавать подчиненных.

— Садитесь, старший сержант, — проговорил он. — Позвал вас, чтобы познакомиться… Курите?

Чиркнув зажигалкой, Трофимов постарался рассмотреть лицо разведчика. Было оно худое, с желтоватыми, обтянутыми скулами, с густыми черными, спускавшимися вниз усами, закрывавшими уголки длинных и тонких губ. Глаза, глубоко посаженные под сросшимися бровями, щурились от света. Вот и все, что увидел Трофимов. Лицо старшего сержанта не выражало ни ожидания, ни заинтересованности, ни почтительности к начальству, Оно было спокойно до безразличия.

— Я много слышал о ваших ночных поисках, — начал Трофимов. — Теперь нам предстоит вместе служить. Думаю, скоро научимся понимать друг друга…

Фраза получилась вялой и ненужной. Засухин промолчал.

— Будет хорошо, если мы с самого начала узнаем один другого, — поправился Трофимов и резко задал вопрос: — Меня вот что заинтересовало: вы, говорят, однажды в разговоре себя ночным человеком назвали?..

— Было… Старшина небось сказал? — спокойно проговорил Засухин и снова замолчал.

— Что вы хотели этим сказать?

Тррфимов заметил, как при вспышке папиросы усы Засухина шевельнулись, но была ли это усмешка или удержанное желание заговорить — сказать было трудно.

— Вас товарищи не поняли, да и я, признаться, недопонимаю… Очевидно, вы хотите сказать, что любите ночь и молчание?

На этот раз Засухин заговорил:

— Кто же поймет, коли самому неизвестно? Я ведь, товарищ лейтенант, вовсе не об ночи говорю, я особое качество свое хотел высказать.

Засухин с трудом находил слова.

— Спокойную мысль люблю… Такую, какая ночью бывает. Днем ведь суета да колгота…

— Любите бодрствовать и думать ночью?

— Бывает…

Старший сержант придвинулся ближе.

— Я не то чтобы против товарищеского разговора, а против шума лишнего. Иной раз и сказал бы сам, да как скажешь? Чудные думки на ум идут. Узнал бы кто — посмеялся бы.

Мысль, что Засухин действительно может думать о смешном, показалась лейтенанту нелепой, но он понимал, что на прямой вопрос — какие думки — Засухин сейчас не ответит.

После долгого молчания он сказал:

— Склонность к размышлению — качество хорошее. На войне есть над чем подумать.

Разговор оборвался. Старший сержант шевельнулся, точно собирался встать.

— Что ж, — проговорил Трофимов, поднимаясь с обрубка, заменявшего стул, — я с вами согласен — без своих мыслей жить неинтересно.

Уходил Засухин, как пришел, — медленно и грузно, точно ему было лень передвигать большое и тяжелое тело.

Над фронтом нависла душная безлунная ночь. Казалось, обожженная огнем и солнцем земля не отдыхала, а мучилась в лихорадочном бреду. В пропыленном небе звезды горели тускло и бесцветно, а за горизонтом сердито метались вспышки далеких зарниц.

Фронт был тих. Поднявшись из блиндажа, лейтенант Трофимов сел на небольшую кочку и оперся спиной о шершавый ствол сосны. Внизу, в блиндаже, ему казалось, что под открытым небом будет спокойней и легче, но здесь его сразу захватило тревожное чувство недоверия к лживому ночному покою. И он ничуть не удивился, почувствовав рядом с собой чье-то безмолвное присутствие.

— Кто? — негромко спросил он.

— Старший сержант Засухин, товарищ лейтенант! — глухо и совсем близко ответила темнота.

— Не спите?

— Тяжелая ночь нынче…

— Думаете? — вспомнил дневной разговор Трофимов.

Засухин промолчал, но Трофимову показалось, что он придвинулся ближе.

— Разрешите вопрос один задать?.. — заговорил после долгой паузы Засухин. — Только посторонний вовсе.

— К войне посторонний?

— Так, вообще… К войне постороннего ничего нет… Просто, может, ненужным или смешным вам покажется…

— Отчего же ненужным? Если появился, значит, нужный. Задавайте, сумею — отвечу…

— Как по-вашему, товарищ лейтенант, может земля боль чувствовать?

Трофимову этот вопрос не показался странным.

— Нет, не может, — серьезно сказал он.

Было слышно, как вздохнул в темноте Засухин.

— А я так полагаю — чувствует и мучается…

Оба помолчали, потом Засухин проговорил:

— Мне еще в мирное время книжка одна попалась, так там про земную историю полная геология написана, и, между прочим, рисунок имеется — какая в каменное время, когда, значит, каменный уголь складывался, земля была… Удивительное дело, какую она могучую зелень несла и каких зверей питала! Сколько же силы в ней в ту пору было, уму непостижимо!..

— Но и сейчас леса есть и животные водятся.

— Теперешние-то?.. — бросил Засухин. — Не то! А все потому, что мы землю мучаем.

— Чем же?

— Чем? Да мало ли чем! И огнем ее жжем, и дымом душим, железным паром обвариваем, одежду с нее зеленую рвем, дерьмом да падалью пачкаем… Разве можно такое вытерпеть?

Трофимов обдумал:

— Это вы про войну говорите, но ведь этак по-вашему выйдет, чтобы землю не трогать, и шахт прокладывать, и заводов строить, и дорог сооружать нельзя?

— Почему нельзя? — оживился Засухин. — Самое это и нужно. Об этом и весь толк: что человеку на пользу, то и земле на радость. А завод или там, скажем, дорога — первое для нее украшение и обнова. А война — и человеку и земле смерть…

Разговор все больше заинтересовывал лейтенанта.

— Позвольте… Какая же для земли разница — взорвется ли снаряд фугасный или если мы при прокладке дороги скалу взорвем? И тут и там одно и то же — порох да взрыв…

Засухин ответил вопросом:

— А какая, товарищ лейтенант, разница, ежели мы убийство сделаем или операцию целебную? И тут нож да кровь, и тут… А разница большая.

— Это так, — согласился Трофимов. — Но если война губит землю, то, пожалуй, выйдет, что и воевать не надо? Сами-то вы кто? За что вам орден дали?

— Орден мне за боевые дела дали, — серьезно и сухо ответил Засухин и отрывисто спросил: — Наша армия за что сейчас сражается?

Трофимов почти рассердился нарочитой наивности заданного вопроса.

— Это вы, товарищ старший сержант, наверное, сами знаете…

— Все знаю. А вот как двумя словами сказать — за что мы сражаемся?

И, не дожидаясь ответа, Засухин наклонился и с силой ударил ладонью по земле:

— За зеленую землю идем!

— За советскую землю?

— Это все одно, потому что советская земля скрозь прорастает, — значит, зеленая. Молодая земля!

Трофимов мало-помалу начинал явственней различать силуэт стоявшей перед ним человеческой фигуры.

— Рассвет уже?

Засухин не ответил.

Внезапно земля дрогнула, и в ту же секунду, всколыхнув лесную тишину, пророкотал гул далекого взрыва.

— Партизаны… — уверенно догадался Засухин. — Ночь нынче подходящая…

На этом разговор кончился.

Ползущий по земле рассвет разогнал тревожное напряжение, и Трофимов почувствовал усталость.

Но отдохнуть ему не пришлось. Еще не рассвело по-настоящему, когда телефонист передал распоряжение немедленно явиться в полковой штаб.

Штабная землянка была незаметно вкопана в кустистый склон оврага. Нагибаясь, чтобы пройти вглубь, лейтенант потрогал рукой подбородок и поморщился — он не успел побриться. Но вряд ли находившиеся в землянке могли это рассмотреть. В синеве керосиновой копоти и табачного дыма жалко, точно недоумевая, мерцала небольшая лампа, освещая изможденные духотой и бессонницей лица командира полка, начальника штаба и разложенные на столе карты.

— Садись, лейтенант! — просто проговорил подполковник, протягивая Трофимову руку. — Ну, как у тебя, тихо?

— Тихо.

— А когда затишье бывает?

— Перед бурей, говорят…

Оглядывая землянку, Трофимов заметил, что на узком топчане, за спиной подполковника, вытянув ноги в начищенных до блеска хромовых сапогах, лежал офицер, лицо которого было накрыто серой танкистской пилоткой. Он спал сладко, ритмично похрапывая, как спят здоровые, молодые, сильно уставшие люди.

Заметив взгляд Трофимова, подполковник осторожно приподнял лежавшую на лице офицера пилотку.

— Знакомься — новый мой адъютант лейтенант Бовыка.

Лицо у лейтенанта Бовыки было такое свежее, молодое и бездумное, что и подполковник и Трофимов улыбнулись.

— Пусть спит, — сказал подполковник, скова накрывая Бовыку пилоткой. — Я его вчера загонял и сегодня покоя не дам… Да ты садись рядышком, без чинов. Подъема-то ведь еще не было…

Подполковник подвинулся, освобождая место, и Трофимов сел на топчан, упершись спиной в теплые колени спящего адъютанта.

Начальник штаба сидел напротив, на ящике из-под консервов, и, видимо, упорно боролся со сном. Перед ним лежала бумажка, в разных направлениях исписанная одной и той же алгебраической формулой: «а² + 2ав + в²». Бессмысленность этой механической работы была очевидна, но она говорила о непрерывном, напряженном размышлении и о крайней усталости.

«Тут тоже всю ночь не спали», — догадался Трофимов.

Несколько секунд подполковник просидел с закрытыми глазами, потом открыл их и пристально посмотрел на лейтенанта. Чувствовалось, что сосредоточиться для разговора ему было не легко.

— Сладкая ночь была! Закуривай, лейтенант, — одно наше спасение…

Он пододвинул портсигар.

— А теперь слушай… Прежде всего давай еще карту посмотрим, хоть и все знаем, а лишний раз не мешает…

Он показал на карту, малейший штришок которой был уже рассмотрен и изучен Трофимовым. Расположение его роты, занимавшей участок на склоне лесистой высоты, было несколько раз очерчено красным карандашом.

— Начнем по порядку. Высотку 337.4 видишь? За ней лесок… Вчера авиаразведка довольно определенно сообщила, что гитлеровцы изволят сосредоточивать здесь танки. Цель их ясна — опрокинуть нас в реку Нетечь. И тем самым ликвидировать неприятный для них плацдарм. Возможно, они мечтают и о большем. Это, в конце концов, естественно.

Голос подполковника внезапно стал отрывистым и резким.

— Наша цель — опередить их, плацдарм удержать. И не только удержать, но и расширить, ликвидировав их опорные пункты: Ряхово, Лузниково и Большой Вал… И сделать это, не дожидаясь конца их приготовлений. Понятно?

По старой привычке командовать и отдавать приказания подполковник незаметно для себя перешел на «вы».