Читаем Музыка над Доном онлайн бесплатно

Река затерялась в буйной зелени камыша, тальника и косматых понурых ветел. Дальше, за ветлами, где берег идет в гору, начинается сплошная заросль орешника, терна, мелкого дуба. Стелется под ногами ежевика, сердито топорщится, пряча узкую стежку, высокая и злая лесная крапива.

Ковыляет по стежке Илья Трофимович, слушает соловьев и любуется. Отсырев от росы, потемнела его деревянная култышка, штаны и рубаха вовсе мокрые. Ну и пусть! Уже выползло солнышко, и хоть не играет еще по-настоящему, но подойдет час — обогреет и высушит…

Ползет по-над берегом белый туман. Почти под самыми ногами неистово горланят лягушки. Подходит ближе Илья Трофимович, они умолкают, но старика не обманешь.

— А ну! Команда была купаться! Кш-ш!.. А то вишь разорались!

Спугнутые крикуньи одна за другой плюхаются в воду и, выставив бугорками серые головки, выжидают конца тревоги. Пройдет Илья Трофимович — заорут пуще прежнего.

Вот и челнок.

Плохо спускаться по глинистому берегу одноногому, но Илья Трофимович приноровился: где култышку покрепче в глину воткнет, где за куст уцепится. Челнок к приколу прикреплен цепью, а цепь заперта хитрым замком. И челнок, и цепь, и вся сложная рыболовная снасть, от сетки подсачика до медной катушки, — рукоделия самого Ильи Трофимовича.

По среднему Дону, от Костомарова до самого Нижнего Карабута, славятся у рыбаков изготовленные им сазаньи крючки. Сам он их закаливает и спаивает якорьками. Хитрая и сильная рыба сазан, а с такого якорька, шалишь, не сорвется!

Сидит в челноке Илья Трофимович. Очки, чтобы не мешали, на лоб сдвинуты, подсачик под руками. Хорошо ему, привольно и все понятно, речная жизнь для него — прочитанная книга: начнутся всплески около берега, так и знай, стайка окуньков подошла и за селявой гоняется, а там голавль зашалил… А вот истошным голосом закричала лягушка, попавшая на завтрак хитрому ужаку.

«Поделом: хотела жить, осторожнее была бы…»

Гнется удилище, и откуда у Ильи Трофимовича только ловкость берется… Раз, раз — и подсек рыбину…

Рыба крупная скоро не дается. Но на то и охота… Где быстрота нужна, а где терпение — главная рыбацкая сноровка. Отпускает Илья Трофимович леску и понемногу ее придерживает:

— Врешь — устанешь и сдашься!

Сазан устает, и старик начинает выбирать леску. Вот уже у самого челнока мечется широкая черно-зеленая сазанья спина.

— Добро пожаловать! — говорит вслух Илья Трофимовича, подсачивая гостя.

Хорошо на реке в ведреное летнее утро.

— Дя-день-ка-а!..

Старик поднимает голову. И видит: далеко на горе мелькает красное платьишко племянницы.

— Дя-а-день-ка-а-а!..

Не любит старик, когда беспокоят его на рыбалке.

«Чего от меня егозе понадобилось?» — думает он, однако откликается:

— Здесь я!..

— Военные приехали… тебя… просят!..

Илья Трофимович сдвигает фуражку и чешет затылок.

— Военные?..

— Насчет… музыки!

Старик неожиданно оживляется, торопливо сматывает снасти и гонит лодку к берегу.

— Музыка — дело серьезное… А зачем военные?.. Военным я не нужон…

Когда Илья Трофимович был еще силен и молод, случилось с ним несчастье. В 1916 году работал он на московском заводе компании «Экс», выпускавшем велосипеды и занимавшемся сборкой самолетов. Расторопный, скорый и задачливый на мастерство слесарь полюбился летчикам-испытателям и был прикомандирован к аэродрому. Здесь-то однажды при запуске мотора его и «повредило» пропеллером. Не быть бы ему в живых, если бы летчики не устроили его в университетскую клинику! Шесть месяцев без малого он пролежал и вышел инвалидом: без ноги, без четырех ребер, со страшным рубцом на затылке. Добрался кое-как до завода и узнал: давно его из списков исключили и забыли. А добрые души, летчики, на фронт уехали…

Раз десять заходил он в заводскую контору, пока дирекции раскачалась выдать ему за увечье девяносто семи рублей. С этими деньгами и поехал он в родное придонские село к младшему брату.

— Ну, брательник Ардальон Трофимович, рад не рад, а встречай…

Помогал в свое время Илья Трофимович деньгами отцу, матери и брату — грех был бы ему в крове отказать, но только, приглядевшись, сам Илья Трофимович сообразил, какая судьба ждет его в будущем. Не то что ему, калеке, а и здоровым мужикам и детворе есть нечего. В поле — не работник, а мастерства сподручного нет… Крепко задумался он, но все-таки себе дело нашел. Однажды в субботу, когда брат собирался везти на подторжье в город капусту, Илья Трофимович озадачил его просьбой. Вынув из кармана последнюю керенку (в то время керенки ходили), он сказал:

— Пригляди-ка ты там, брат, мне корзинку базарную, какая поаккуратнее, приглядистее да покрепче.

Брат было рот разинул, но Илья Трофимович пояснил:

— Для образчика… Тальнику-то на той стороне вон сколько растет. Понял?

Подумал брат, поглядел на крепкие рабочие руки Ильи Трофимовича и усмехнулся:

— Попытать хочешь? Ладно!..

Новое мастерство далось не сразу. Корзиноплетением в селе никто не занимался, и учиться было не у кого. Осмотрев первую корзину, Ардальон остался недоволен:

— Кто же тебе за этакое деньги платить будет?

— За «этакое» не будет, за другую заплатят…

Ардальон недоверчиво крякнул, но третью по счету корзину долго вертел в руках, не то любуясь ею, не то прикидывая, сколько за нее можно взять на базаре, Даже помял — крепка ли?

— Ну что? Тоже скажешь, не годится?

— Эта пойдет… Дошел ты, значит, до дела?

Никогда Ардальон не попрекал Илью Трофимовича куском хлеба, но в тот день, за ужином, инвалид почувствовал хозяйскую ласку.

— Дельно ты, Илюха, задумал!.. Иной в твоем положении на паперти бы стоял, а ты…

— Последний человек, считаю, который на паперть идет… Человек работать должен.

— Вот!.. слово твое на месте!

Братья помолчали.

— Ну, сколько ты таких, — Ардальон кивнул на корзину, — за месяц выгонишь?

— Как понаторею, полтораста, думаю, выгоню.

Ардальон подумал и одобрительно кивнул головой.

На другой день, встав ни свет ни заря, он сделал три конца на лодке, привез целый ворох тальникового прута. Прут был ровный, вырублен со старанием. Из такого прута и мастерить приятно. И вообще приятно работать, когда из дела прок выходит.

Пошли корзины в ход.

Село было глиняное и деревянное. Лемеха на сохах да гвозди — вот и все железо. А скучно без металла… Однажды, когда дома никого не было, Илья Трофимович обшарил всю хату.

Нашел старое ведро с проржавленным дном и задумался… Однако ведро на место поставил и дальше пополз. Шарит глазами по избе и видит: в красном углу иконы висят. Посредине икон — богородица в золоченой ризе.

Тяжело одноногому громоздиться на скамейку, а сумел. Влез и запустил руку за киот в многолетнюю липкую паутину. Снял киот, раскрыл, икону вынул и осмотрел. Венчик вокруг головы, как подкова к конскому копыту, приколочен. Попробовал согнуть зубец венчика и сразу понял: цинк… Закрыл киот и повесил обратно. Посмотрел: у богородицы лицо коричневое, большеглазое и вроде бы с хитрецой. «Ты, мол, никому не рассказывай, что я цинковая, пусть думают, золотая…»

Вечером приехал с поля Ардальон. Илья Трофимович затеял с ним разговор:

— На базар, братень, ехать думаешь?.

— В воскресенье поеду…

— Меня возьми.

— Зачем это тебе понадобилось?

— Да нужно… Инструмент присмотреть хочу.

Ардальон пожил плечами, усмехнулся:

— Новое дело задумал?

Не раз и не два ездил и город Илья Трофимович. Пока брат птицами да корзинами торгует, он иной день раза три проковыляет по железному ряду барахолки: где сломанным замок приторгует, где напильник, где кусачки, где моток скомканной и зазеленевшей медной проволоки. Однажды привез старый, липкий от черной грязи примус. Дня три бился над ним Илья Трофимович, пока в синеве керосиновой копоти не раздался задорный шум починенной машины.

Ардальон с любопытством наблюдал, что будет дальше.

— Ну-тка, хозяюшка, — обращаясь к невестке, проговорил Илья Трофимович, — у тебя там за дверью ведро дырявое валяется, дай-кось его…

Задымил нашатырь под раскаленным паяльником, и через час с делом было покончено. Илья Трофимович постучал по вставленному дну:

— Получай, хозяйка! Крепче нового.

После сидел и на листе ржавого железа суриком малевал: «Слесарная мастерская И. Т. Твердохлебова. Починка и ремонт велосипедов, примусов, горелок, замков, ведер и разных других изделий».

В живописном мастерстве хозяин был слаб — буквы разъезжались вкось и вкривь. Кроме того, упомянув о велосипедах, Илья Трофимович хватил через край: не было в то время в селе ни одного велосипеда, а примусов насчитывалось три — у фельдшера на пункте, у попа да у самого Ильи Трофимовича. И все же дело пошло в ход. Село было большое, в иной день Илья Трофимович не управлялся со ржавыми ведрами, поломанными замками и испорченными горелками.

Шумно, копотно и мусорно в избе, да и Илье Трофимовичу стало несподручно в тесноте работать. Посоветовались братья, и пристроил Ардальон к избе саманную камору об одном окне, с ходом на улицу. Смастерил Илья Трофимович железную печурку и на стенах инструмент развесил. Оглядел свое хозяйство и остался доволен.

— Что твой слесарный цех!

Новое мастерство оказалось доходнее корзин. Где гривенник, где двугривенный, а все деньги… Со сноровкой из каждой мелочи пользу извлечь можно. Вот, скажем, патронные гильзы — какая им цена, а Илья Трофимович приспособился из них зажигалки делать. После 1921 года, когда спички в продаже появились и вышли из моды зажигалки, начал мастерить ножи из старых кос. Выходили они у него красивые и, если попадалась хорошая коса, прочные и острые. Нет заказов, а ему и горюшка мало — сидит и ножи на базар мастерит. Потом охота к рыболовству припала.

Хоть и промолчал Ардальон, а новое братово увлечение было ему не по сердцу. Нашел человек себе дело — сидел бы да работал, подсоблял бы хозяйству, а так — одна потеря времени. Тем более что поначалу новое дело клеилось плохо.

После несчастного случая, сделавшего его инвалидом, Илья Трофимович, раньше порывистый и скорый, ровно переродился, откуда только взялись у человека спокойствие и терпение. К неудачам относился легко и весело. Только, возвращаясь с реки с пустыми руками, злее брался за работу.

А потом все как-то само собой наладилось. В неурожайный 1924 год, когда дела мастерской шли из рук вон плохо, добычливость инвалида поддержала семью.

Хозяйство Ардальона Твердохлебова шло, как говорится, ни шатко ни валко. Работник он был ладный и спорый, в хозяйстве прижимистый и расчетливый, но удача упрямо обходила его двор. Пристарела лошадь, он купил новую, а она травы ядовитой объелась и сдохла. Для единоличного хозяйства — разорение. И долго бедовал бы Ардальон, если бы не Илья Трофимович.

Почитай всю ночь провозился с подыхающей кобылой Ардальон, а поутру пришел в мастерскую к брату, сел скамейку, на стол оперся и задумался.

— Не везет, брат?

— Чего уж! — махнул рукой Ардальон. — Кабы не детвора, в город пошел бы…

Говорит, а сам на братов сундучок посматривает. Знает: водятся у Ильи Трофимовича деньжата, а сколько — ему про то неведомо. Да и даст ли?

Сидит и думу думает, и Илья Трофимович молча подтачивает зажатый в тисках ключ, только напильник повизгивает. Закончил, вложил в замок, пощелкал, потом на гвоздь повесил, напильник на место положил и тоже задумался.

— Говорил тебе — страховать было надобно.

— Не успел. Да кто ж ее знал? Кобыла-то молодая.

Смотрит Ардальон, поднимается брат и к сундуку ковыляет. Надумал, должно, выручить…

Сундучок маленький, а хитрый. Дерево полированное, по углам медью окован, замок с музыкой, а внутри в сундучке отделения. Здесь и инструмент, какой подороже, и крючки рыболовные, и запас свинца. Книжки тут же лежат: Сабанеева про рыбное дело и «Библия для верующих и неверующих». Отложил Илья Трофимович книжки в сторону, нащупал на дне бумажник. Документы порядок любят: в одном отделении справка об инвалидности, в другом — о работе на заводе «Экс», и третьем — деньги шуршат.

— Вот, брат, мои капиталы…

Ардальон хоть и расстроен, а смекает: «Даст! Не дал бы — показывать не стал!»

Деньги новые — беленькими червонцами, есть по три, есть по пять червонцев.

— Триста десять здесь… Получай.

Сердце так и екнуло.

— Много даешь!..

— Сколько есть… Покупать так покупать. Дело серьезное — не на день покупка.

Деньги на столе лежат, но сразу взять их Ардальону неловко.

— Авось расплачусь когда?..

И сам Ардальон и Илья Трофимович знают, что долга погасить никогда не удастся, но Илья Трофимович кивает головой:

— Ладно…

— На что копил-то?

— Баян приглядывал…

— Баян?.. Музыку, значит?..

Ардальон облегченно вздохнул: без музыки человек прожить всегда может, вот без коня хозяйству разор… Выходит, не бог весть чего человек лишается…

Встал.

— Деньги-то бери!

— Благодарствую…

По уходе Ардальона Илья Трофимович долго глядел в окно, потом пододвинул ящик, выбрал обломок косы и, измерив палочкой, взялся за изготовление ручки ножа.

Старший племянник Ильи Трофимовича Степка вышел шустрым и деловым мальчишкой. Пока мал был, Илья Трофимович редко его замечал, разве поворчит, если какого-нибудь инструмента под руками не окажется.

Когда Степке исполнилось десять лет, они уже были друзьями. Мальчуган дневал и ночевал в мастерской Ильи Трофимовича.

Деревянное и глиняное село Лысогорье, и не верилось Степке, что есть каменные города, железные дороги, машины, которые «все могут». На мельнице у кулака Пустовалова пыхтел старый-престарый, вечно неисправный движок. Осмотреть бы его, но он установлен в сарае, и доступа туда не было. Впрочем, Илья Трофимович отзывался о нем пренебрежительно:

— Одно название, что машина! Что он, что это — одно и то же. — И он показывал на примус. — Вот аэроплан — дело другое… как заработает мотор, как рванет его, как потянет… Загудит, закачает крыльями, по земле побежит, а потом от скорости в нем весу не станет, его и взмоет кверху… А вот еще есть граммофон…

Верилось и не верилось Степке в такие чудесные машины, но слушать Илью Трофимовича он мог без конца.

Не нравилось сначала Ардальону, что мальчишка у брата торчит: все казалось, что Степка от крестьянского дела отбивается, но после покупки лошади он смягчился. Пусть, думает, около дядьки руку в мастерстве набивает — дело не лишнее, к сохе привыкнуть всегда успеет. Не мог себе Ардальон представить жизни без сохи!

Но шло что-то новое, непонятное и, казалось Ардальону, чужое. Вестником вторжения этого нового стал тот же Степка. Однажды, прибежав домой, он стрелой влетел в избу:

— Тять, а тять, фурзон приехал! Дядь, а дядь, фурзон!..

— Какой еще фурзон?

— А трахтор…

Слухи о тракторе шли давно. Во втором сельсовете, в другом конце большого села, организовалось товарищество по совместной обработке земли. Двенадцать бедняцких хозяйств оформили кредит и приобрели трактор «Фордзон». Ждали долго, и вот он пришел.

Сообщив новость, Степка шапку в охапку да и со двора, а вечером прошел на другой конец села сам Ардальон. Вернулся молча.

— Видел машину? — спросил Илья Трофимович.

— Видел. Дымит да трещит, а толку чуть… Фантазия одна…

— Если хорошая машина, от нее помощь большая.

— Нам это без надобности, — равнодушно махнул рукой Ардальон.

Степка прибежал уже совсем поздно со свежей новостью:

— Фурзон спортился…