Читаем Жизнь идет онлайн бесплатно

Ничто не предвещало несчастья. Наоборот, все складывалось на редкость удачно: утро стояло морозное и веселое, и, может быть, поэтому особенно спорилась работа. В обеденный перерыв по всем уголкам машинно-тракторной мастерской разнеслась хорошая новость: пришла машина с запасными моторами. Их ждали давно, и было понятно, почему все засуетились и без всякого распоряжения кинулись разгружать приехавшую во двор седую от мороза пятитонку. Паше хотелось участвовать в общей работе, и она побежала к машине.

Здесь, около пятитонки, в разгар зимнего солнечного дня случилось то, что совершенно изменило ход событий и, может быть, всю Пашину жизнь. Произошло это так быстро и неожиданно, что восстановить все в памяти просто невозможно. Паша хорошо помнит, как, нехотя поддаваясь человеческим усилиям, по приставленным к машине бревнам пополз тяжелый ящик. Сколоченный из новых шероховатых досок с частыми коричневыми сучками, он пахнул машинным маслом и сосновой смолой. Паша запомнила это так отчетливо потому, что была от него очень близко.

И вот, когда ящик прополз половину пути, одно из бревен громко треснуло, и ящик начал падать медленно и, как показалось Паше, совсем не страшно. Паша попробовала удержать валившуюся на нее тяжесть. Сделать этого она, разумеется, не могла: ящик свалился, и вместе с ним упала навзничь Паша и очень удивилась — как будто не она упала, а все вокруг нее опрокинулось. Вместо ящика, машины и суетившихся людей она увидела бледно-голубое, удивительно спокойное небо. Паша не чувствовала боли, и ей казалось странным, что все вдруг кинулись к ней и стали поднимать ящик.

Она улыбнулась их торопливости и хотела подняться, но тогда ей сразу стало так больно, что она поняла: случилось что-то серьезное. А потом… Потом всё как-то смешалось, и Паша может вспомнить только отдельные кусочки происходившего… Ее поднимают на руки и несут. Откуда-то появляется директорская легковая машина, которую скуповатый хозяин ее, Матвей Иванович, бережет как зеницу ока. Но на этот раз он сам помогает Паше как можно удобнее устроиться на заднем сиденье… Здесь же почему-то оказывается его жена — толстая, вечно сердитая Екатерина Ивановна с двумя огромными подушками. И она совсем не сердитая, а, наоборот, ласковая, и ее ничуть не волнует, что Пашин валенок, пропитавшийся кровью, пачкает белоснежные наволочки. Около Паши, обняв ее, садится бухгалтерша Дарья Никаноровна, а рядом с шофером Сашкой — сам директор Матвей Иванович. Сашка — добрый Пашин приятель — на этот раз хмур и серьезен. Когда Матвей Иванович говорит ему: «Смотри вези легче», он обидчиво отвечает:

— Понимаю… Не маленький…

Еще остались в памяти: покачивание носилок, потолок белой комнаты с необычайно яркими лампами и чьи-то слова: «Нужно разрезать валенок». Над Пашей склонился мужчина в белой шапочке. Было странно, что рот у него завязан марлей, но это не мешало ему говорить. Впрочем, что он говорил и что она ему отвечала, Паша совсем забыла.

Потом…

Во рту у Паши сухо, нестерпимо болит голова.

Первое, что она, открыв глаза, может рассмотреть, — большое окно, разрисованное морозными узорами, а за окном — лиловый рассвет. Под окном лязгают и шипят горячие трубы парового отопления. От них идет сухое тепло.

Паше хочется повернуться, но сделать это мешает слабость и глухая, ноющая боль в ноге.

Собравшись с силами, она ложится на другой бок. Так ей удобнее и видно всю комнату, освещенную неярким электрическим светом. Комната невелика; в ней кроме Пашиной помещаются еще две кровати, три тумбочки, маленький столик и два стула. На койке с правой стороны от Паши лежит на спине сухонькая старушка. Ее лицо повернуто к Паше.

— Здравствуй, коли проснулась! — ласково говорит старушка, очень четко и смешно выговаривая букву «о». — Вечор-то я тебя не рассмотрела, а ты вон какая молодехонькая… Как оно, ноженька-то дюже болит?

— Больно, — отвечает Паша, с трудом шевеля пересохшими губами.

— А ты не поддавайся ей, боли-то, — советует соседка, — она тебя донимать будет, а ты ей: «Я тебя, боль-болюшенька, не больно боюсь, все одно тебя поборю». Так-то оно легче будет.

Чудная певучая речь старушки дышала лаской и была приятна. Слушая ее, Паша почему-то представила маленькую тележку на крохотных колесиках, катящуюся по гладкому полу.

— А что болит сейчас — это хорошо, — продолжала старушка. — Это твоя хвороба изнутри болью выходит.

Наверно, и еще нашлись бы у старушки ласковые слова, но ее внимание привлекло легкое движение женщины, лежавшей слева от Паши.

— С ясным утречком, Ольга Николаевна! — сказала она. — Как спалось-почивалось нонечко?

— Спасибо, бабушка, ничего.

Тихо проговорив это, женщина медленно повернулась, и Паша увидела ее лицо — большеглазое, бледное и такое худое, что по нему совсем нельзя было определить возраст больной. О тяжести болезни Ольги Николаевны свидетельствовали ее руки, очень тонкие, с длинными, казалось, совсем бессильными, прозрачными пальцами.

«Ой, какая она больная!» — с испугом подумала Паша.

Больная была удивительно спокойна. Остановив внимательный взор на лице девушки, она чуть-чуть шевельнула уголками бледных сухих губ.

— Новенькая!.. — сказала она. — Теперь нам с бабушкой веселее будет… Только ненадолго… Ты, девочка, быстро поправишься.

Голос у Ольги Николаевны был слабый и приглушенный, но в простых ее словах была искренняя теплота.

«Сама такая больная, а радуется, что я скоро поправлюсь. Должно быть, тоже добрая», — подумала Паша.

По утрам в окно палаты заглядывало холодное оранжевое солнце. Потом появлялась сестра с термометрами. Приносили лекарства. Приходили доктора…

Дни казались одинаковыми, но каждый из них обязательно приносил Паше что-нибудь новое, впервые узнанное и такое интересное, что, засыпая, она непременно думала об этом.

Хотя бы это знакомство с доброй старушкой, которая первая заговорила с Пашей…

По истории болезни значилась она Пелагеей Дмитриевной, но решительно все в больнице, начиная с профессора, звали ее «бабушкой».

Непоседливость занесла Пелагею Дмитриевну в Черноземье из далеких таежных дебрей. В больницу ее привезли со станции, где она, проездом в Ростов, по собственным ее словам, «поторопилась да с вагона и обронилась». Теперь, надолго прикованная к больничной койке, подвижная по натуре старушка нетерпеливо ожидала, когда срастутся поломанные ребра и она сможет продолжать прерванную поездку к внукам.

Говорила она певуче, растягивая слова, и странное дело — Паше эта необычная речь (ей все казалось, что это катится на колесиках маленькая тележка) очень нравилась.

Рассказы свои Пелагея Дмитриевна вела по вечерам, причем начинала их неожиданно, точно продолжала давнишний, забытый соседками разговор. Иногда невозможно было понять, правду ли она приукрашивает или сказку на новый лад переделывает. И место назовет, где дело происходило, и фамилии обозначит, а потом возьмет и вплетет в свой рассказ либо бабу-ягу, либо Кащея, либо птиц с железными клювами, либо еще что-нибудь страшное, а под конец снова так повернет, что опять на правду похоже.

Паша охотно слушала эти рассказы. Нравились они и Ольге Николаевне. Когда бабушка начинала свое «вот и хорошо, вот и ладно», она клала книгу на грудь и, повернув голову, внимательно слушала. И не раз Паша замечала, как худое, почти безжизненное лицо Ольги Николаевны освещалось задумчивой улыбкой.

— А то вот так было, — говорила бабушка. — Жил у нас форменный передовик лесхоза, знаменитый лесоруб Василий Сазонович Лямкин… Вот и ладно… Пошел это Лямкин как-то с бригадой в лес да там со смертью сустретился! Стал сосну валить, а сосна на него, не хуже, как на тебя ящик, и повалилась. А в хорошей сосне знаешь сколько пудов? Ужас сколько!.. Вот ладно… Помирает Лямкин, а смерть у него в головах стоит и радуется… Но только получилось так, что рано она радоваться-то стала. В ту самую пору приехала в лес машина с инженерами. Увидели они такое дело, уложили Лямкина в машину и — в город. А смерти с Лямкиным расставаться дюже неохота, разлакомилась она (ей человеческие мучения видеть — что тебе в кино сходить). Чего ей, смерти, делать? Скинулась она серым волком и пустилась за машиной вдогонку. Запыхалась, пока догоняла… Вот ладно!.. А инженеры тем временем по телефону самолет заказали: Лямкина в Москву везти. Прибежала смерть и видит: улетает Лямкин. Обернулась она совой — и за ним. Крылья обтрепала все, пока летела, а не догнала. Прилетела в Москву, а Лямкина уже вниз спускают, чтобы в метре́ везти. Метро едет, а смерть червецом стала и рядом землю копает. Только где червецу за метро́м угнаться! Вылезла она из земли, а Василий Лямкин в главной больнице лежит, ему уже полную операцию сделали, вокруг него двенадцать профессоров в белых халатах стоят, и нету смерти никакого к нему подступу. Вот и хорошо. Заплакала смерть от досады и домой подалась.

— Лямкин жив остался?

— Здоровее прежнего обратно приехал! А тут ему еще из лесхоза путевку — езжай в дом отдыха. Сейчас он медаль за трудовое отличие имеет.

Выслушав рассказ, Паша недоумевает:

— Да ведь не бывает так…

— Чего не бывает? Чтобы доктора от смерти людей спасали? Если не веришь, давай Ольгу Николаевну спросим. Ольга Николаевна, бывает так?

— Очень часто! — совсем тихо, чуть улыбаясь, отвечает Ольга Николаевна.

— Вот видишь! — торжествует бабушка. — Еще и не так бывает! Есть около нас село Самохвалово… Вот и ладно…

Горит в палате лампочка, тускло светят звезды сквозь морозное стекло, и катятся по гладкой дороге маленькие колесики певучего сказа.

В семнадцать лет сон приходит скоро. Засыпает Паша, а засыпая, успевает подумать: «Про смерть бабушка врет, а про Лямкина и профессоров верно».

В один из дней бабушка открыла Паше большую человеческую мудрость.

Вернувшись из перевязочной, Паша принесла оттуда случайно услышанное, непонятное, но показавшееся ей очень звонким слово.

— Бабушка! Ольга Николаевна! Что такое «канцер»?

Бабушка пожевала губами и созналась:

— Не знаю, Пашуха, никакого такого канцера. Немецкое фамилие, может?

Ольга Николаевна, лежавшая с книгой, посмотрела на Пашу и тихо сказала;

— Канцер, Паша, — это медицинское название ракового заболевания. На латинском языке «канцер» означает «рак».

Сказала и снова погрузилась в чтение.

Примерно через час, когда Ольгу Николаевну положили на тележку и увезли для какого-то облучения, Пелагея Дмитриевна повернулась к Паше, с укоризной на нее посмотрела и сказала:

— Эк тебя угораздило давеча этакое слово сказать! Взяла да брякнула!

— Чего же здесь особенного?

— А то особенное, — с сердцем сказала Пелагея Дмитриевна, — что ты умирающему человеку его страшную болезнь напомнила. Рак у нее, у Ольги Николаевны.

— Я же не знала, бабушка!

— А кабы знала да такое сказала, я бы тебя бессовестной дурехой обозвала!

Паша поняла, что и впрямь вышло как-то нехорошо. Подумав, она спросила:

— А почему же она так спокойно мне объяснила?

— Потому, что выдержка в человеке есть. Она все понимает и держит себя как должно. Она такая… Ты посмотри на нее, да подумай, да поучись.

Пелагея Дмитриевна затруднилась что-то объяснить Паше и долго обдумывала следующую фразу. И фраза эта прозвучала поэтому неожиданно и резко:

— Из одной такой… тысячу таких, как я, сделать можно… вот какой человек. Одно слово — учительница!

На тумбочке возле койки Ольги Николаевны в стеклянных банках стояли букеты живых цветов.

«Зима и цветы, — удивлялась Паша, — наверное, из теплицы и очень дорогие».

Спросить Ольгу Николаевну, кто принес цветы, она постеснялась, но про себя решила: «Наверно, муж. Любит ее, вот и приносит».

И Паше даже представился серьезный, немолодой гражданин в очках, с букетом в руках.

Но Паша ошиблась. Об этом она узнала в первое воскресенье, когда пришли посетители.

Ольга Николаевна, обычно лежавшая спокойно, все время поглядывала на маленькие часики и заметно волновалась.

Часики показывали ровно два, когда пришли гости Ольги Николаевны — четыре девочки. В непривычных белых халатах, подавленные суровой больничной обстановкой, они боялись говорить и двигаться. Но Ольга Николаевна сумела так начать разговор, что ледок смущения быстро растаял, а когда нужно было уходить, оказалось, что гостьи не успели поговорить с ней о самом главном, и заторопились.

— А знаете, Ольга Николаевна!..

И наперебой начали рассказывать о последнем школьном вечере, об экскурсиях — обо всем том, что в шестнадцать — семнадцать лет представляется важным и значительным.

Потом они ушли, а на смену им, осторожно ступая, пришли другие девочки. У одних в руках были цветы, которые они смущенно клали на тумбочку Ольги Николаевны, другие принесли книги, а одна из них, Оля, протянула Ольге Николаевне альбом со своими рисунками и попросила:

— Вы посмотрите их, Ольга Николаевна, и скажите, что вам понравилось. Хорошо?

Ольга Николаевна перелистала альбом и остановила задумчивый взгляд на живом нежном личике Оли.

— Ты способная, Оля, — сказала она, — но думала ли ты серьезно о том, что будешь делать, когда окончишь школу?

Оля покраснела и ответила:

— Я как раз и хотела посоветоваться с вами, Ольга Николаевна.

— Хочешь быть художницей?

— Мне все советуют: и мама, и Елизавета Григорьевна, а я не знаю… Мне самой больше хочется архитектором стать.

— Ты ясно представляешь себе труд архитектора?

— Кажется, да. Я кое-что читала и потом много думала. Художницей стать хорошо, но архитектором еще лучше. Во-первых, архитектор все равно должен быть художником, а во-вторых, у него гораздо больше работы. Сейчас нужно строить совсем по-иному, по-новому. Новые города обязательно должны быть красивыми, и не только так, как обычно, но и сверху.

— Сверху? — удивилась Ольга Николаевна. — Объясни свою мысль.

— Может быть, я отчаянная фантазерка, но мне кажется, архитектура городов должна перемениться. Человек выучился летать. Будет время, когда станут летать всегда, все… И вот вы летите, подлетаете к городу и видите нагромождение безобразных, одинаково выкрашенных крыш… И дома, даже самые красивые, сверху покажутся приплюснутыми. Нужно сделать так, чтобы города были как сады.

— Ты читала об этом или выдумала сама? — улыбнулась Ольга Николаевна.

— Сама. И вот я не знаю, правильно я думаю или фантазирую?

— Я, Оля, не архитектор и затрудняюсь дать оценку твоей идее, но летающий человек — не фантазия.

— Вот и я так думаю! А мама говорит: ты фантазерка… У нас есть один сосед, архитектор. Я набралась смелости, пошла к нему и попросила, чтобы он рассказал, как работает. Ой! Ведь я утомляю вас, Ольга Николаевна!

— Наоборот… Ты меня заинтересовала.

Ольга Николаевна даже немного приподнялась на локте, чтобы лучше видеть Олино лицо.

— Я целый день провела с ним. Была в проектном, бюро и на объекте. На объекте мне очень понравилось, а в бюро… От одних таблиц можно сойти с ума! Я, наверно, ужасно надоела ему и все-таки почти ничего не поняла. Поняла только, что быть архитектором очень, очень трудно.

— Это верно. Но ведь между десятым классом и архитектором лежат шесть лет институтской учебы. И если ты сама себе твердо скажешь «могу», ты, конечно, будешь архитектором.