Читаем Настоящий формидабль. Часть 3 онлайн бесплатно

На следующее утро, за завтраком, мама спросила меня:

— Ну что, ты решил, с чем будешь выступать сегодня перед мадам Пинчуковой?..

Я вздохнул и ответил:

— Да уж… Я об этом, можно сказать, всю ночь думал!.. Даже во сне.

— И?.. — осторожно спросила мама, ставя передо мной чашку с горячим какао. Мой любимый напиток с юных лет!..

— Ну, я думал сначала, что стоило бы рискнуть и рассказать, ну и показать конечно, историю Мишель…

— Да, вот это был бы настоящий формидабль!.. — рассмеялась мама.

— ….но потом я вспомнил, какое у нее всегда выражение лица…

— А какое?..

— Непробиваемое!.. Холодное, как лед! Такое, как будто у нее вообще нет никакого тепла и никакого чувства юмора!..

— И к чему же ты пришел?..

— В общем, я решил, что лучше я покажу ей «Охотника и медведя». Ну, помнишь ту сценку?..

Мама посмотрела на меня задумчиво.

— Тебе виднее!.. — сказала она. — Конечно, если у человека совсем нет чувства юмора, ему ничто не поможет. Ни охотники, ни медведи, ни летающие панталоны!..

И мама снова засмеялась, но теперь в ее смехе была слышна грусть. Как это ей удалось?.. Впрочем, это же моя мама!.. Она не только собой, она и своим голосом владеет так, как гениальный музыкант — своим инструментом.

Я занялся какао, стараясь не глотать его быстро, а пить глоток за глотком — как меня учила мама. Чтоб прочувствовать все оттенки его тонкого вкуса! Так взрослые ценители пьют хорошее вино.

Я прикрыл глаза, представил обширные плантации где–то в Южной Америке, и белозубых веселых сборщиков, с кожей цвета какао, быстро–быстро работающих руками под большими навесами, где сушатся эти самые бобы.

И вдруг мама сказала:

— Впрочем, я бы все–таки не ставила крест на мадам Пинчуковой. Что–то в ней чувствуется… Особенное. Скрытое!.. И очень может быть, что она совсем не такая, какой хочет казаться!..

Я чуть не поперхнулся. Конечно, мама ничего и никогда не говорит впустую. То есть, если она говорит, что если в ком–то что–то чувствуется, значит, так оно и есть.

Но мадам Пинчукова!.. Госпожа Медуза!.. От взгляда которой все замирает и каменеет!.. Что там в ней может чувствоваться, кроме льда?! И это не просто лед — это тот лед, который заморозил бы даже саму Снежную Королеву!..

Мама уловила мой взгляд и улыбнулась мне в ответ ободряюще.

— Ладно, действуй по обстоятельствам. — посоветовала она. — Но на всякий случай будь готов к любым неожиданностям!..

— Это как же можно подготовиться к неожиданностям?.. — пробормотал я. — К ним как ни готовься, они все равно возникают неожиданно! Характер у них такой!..

— Вот именно. — сказала мама. — И еще какой характер!.. Так что очень советую взять с собой платье.

— Платье?..

— Да. Платье Мишель!

— Взять–то можно… — с сомнением протянул я. — Только что я с ним буду делать до одиннадцати часов? Все увидят, начнут задавать лишние вопросы…

— Не увидят. Я его прямо на плечиках закрою большим пакетом. Непрозрачным!.. А в школе ты спрячешь его в кабинете Амалии Захаровны.

И я послушался маму. Правда, пакет с платьем оказался довольно большим и не очень удобным, и лишние вопросы тоже были, пока я нес его по школе к кабинету Амалии Захаровне.

Но как же я был потом благодарен своей мудрой маме!..

И какие в самом деле неожиданные последствия повлек за собой ее совет!..

В приемной директора секретарша Шурочка с очень деловым выражением лица громко стучала по клавиатуре.

— Привет, Шура! — сказал я.

Мы с Шурой большие друзья, и обращаемся друг к другу на «ты». У нас и разница в возрасте — всего двенадцать лет. В наше время это ерунда! Шурочка только в прошлом году закончила институт.

— Привет, Слава! — радостно ответила Шурочка. — Это что у тебя за пакет?

— Это новый костюм, для сегодняшнего представления… Вернее, это запасной костюм, так, на всякий случай…

Шурочка посмотрела на меня с большим интересом.

— Какой ты сегодня таинственный! — сказала она.

— Амалия Захаровна у себя? — спросил я быстро, предупреждая дальнейшие вопросы. Шурочка — замечательная секретарша, только любопытная очень.

— У себя. — сразу посерьезнела Шурочка. — И настроение у нее!..

— Какое?..

— Ужасное!

Я вздохнул. Ужасное настроение у Амалии Захаровны бывало чрезвычайно редко. Значит, ничего хорошего от визита этой самой «Медузы Горгоны», то есть Елены Павловны Пинчуковой, она все–таки не ждет. Сердце у меня тревожно стукнуло.

— Ладно. — сказал я. — Зайду. Мне надо костюм здесь оставить. Чтоб его никто не увидел. Тем более, он может и не понадобиться!..

Глаза Шурочки заблестели.

Уже открывая дверь в кабинет Амалии Захаровны, я запоздало сообразил, что уж кто–кто, а Шурочка точно увидит нарядное платье Мишель! Как только Амалия Захаровна уйдет на урок, Шурочка немедленно зайдет в кабинет, чтоб специально взглянуть, что у меня в пакете!

Ну да ладно. Пусть смотрит! Куда уж тут деваться. Все равно, кабинет директора — лучшее место для хранения платья Мишель. В класс его вообще внести невозможно, сразу девчонки налетят. Вопросов будет миллион, а болтовни — еще больше.

Да уж, семиклассницы, здоровые девки, а трещат, как сороки. По любому поводу. Никаких секретов хранить не умеют!

А Шурочка — она хоть и любопытная, но умеет и помолчать, когда нужно. Так что на ее вопросы я отвечу!..

Я приоткрыл дверь в кабинет директора.

— Амалия Захаровна? Можно войти?

Амалия Захаровна подняла озабоченный взгляд от бумаг, которые лежали у нее на столе.

И тут же ее лицо расцвело улыбкой.

— А, Слава! Здравствуй! Конечно, входи! Очень рада тебя видеть! Какой у тебя большой пакет!

— Это сценический костюм. Запасной. Можно, я его у вас пока оставлю?

— Оставляй! Повесь в шкаф.

Я повесил пакет с платьем, и опять повернулся к Амалие Захаровне.

Она продолжала улыбаться, но на ее лбу были видны две глубокие вертикальные складки.

Мне захотелось сказать что–нибудь ободряющее.

— Амалия Захаровна, вы только это, не волнуйтесь слишком сильно! — сказал я как можно более бодрым голосом. — Все перемелется, и будет мука. Вот!

— И мука, и тесто, и вкусные булочки! — с улыбкой продолжила Амалия Захаровна.

От сердца у меня слегка отлегло. Раз Амалия Захаровна способна шутить, значит, все не так уж плохо.

Я улыбнулся в ответ на ее улыбку, и увидел, как ее складки на лбу немного разгладились.

— Спасибо, Ярослав! — сказала Амалия Захаровна.

— За что?! — искренне удивился я.

— За оптимизм, заботу и веру! — серьезно ответила Амалия Захаровна. — И еще — за искренность! Ты ведь умеешь несколькими словами прямо–таки напитать уверенностью!..

Амалия Захаровна так и сказала — напитать!..

— Нельзя так хвалить ребенка, Амалия Захаровна! — с легким упреком сказал я. — Это непедагогично. А вдруг я задеру нос, и у меня начнется звездная болезнь?..

— Звездная болезнь?.. Нет, тебе это не грозит.

— Почему?

— Потому что в тебе есть правильная жизненная закваска! Впрочем, если только я увижу, как твой нос начинает задираться, я немедленно что–нибудь предприму, чтобы он принял правильное положение. Можешь не сомневаться!

Амалия Захаровна посмотрела на меня внимательно и даже строго. И я сразу успокоился.

Тут в глазах Амалии Захаровны мелькнул какой–то совсем новый огонек.

— Да, не случайно в тебя влюблены все девочки нашей школы, с третьего по восьмой… Нет, даже по девятый класс! — неожиданно сказала она.

— По девятый? — удивился я.

— А ты не знал?..

— Ну, я как–то еще не думал о чем–нибудь подобном. И вообще!..

— Неужели?..

Тут я подумал об Анжеле, вспомнил ее улыбку, ее руки, ее прикосновения, то, как мы с ней вчера разговаривали, играли, и невольно покраснел.

Амалия Захаровна понимающе кивнула.

— Я очень рада. Она учится в нашей школе?..

— Кто?..

— Ну, кто… Ты–то уж точно знаешь!..

— Нет, она в другую школу ходит.

Амалия Захаровна вздохнула.

— Что ж, это вполне естественно. Оно и к лучшему!

Вот это последнюю фразу я не совсем понял. Но Амалия Захаровна не стала ничего объяснять. Она повернула голову к открытому окну и сказала:

— Какой теплый, какой удивительный в этом году апрель!

Из–за окна долетел шум, смех и тут же — пронзительный девчачий вопль: «Жека! Ну все, теперь прощайся с жизнью!»

— Жизнь продолжается! — невпопад, точнее, очень даже впопад заметила на это Амалия Захаровна.

Я сказал:

— Амалия Захаровна, я пойду. Через пять минут звонок!

— Да–да, иди конечно! И не забудь — после третьего урока ты должен быть в актовом зале, вместе с другими нашими артистами. Пока я буду показывать мадам Гор… То есть Елене Павловне нашу школу, вы должны как следует настроиться перед концертом!..

Только я вышел из кабинета Амалии Захаровны, как тут же ко мне подошли Генка Хряпин и Людка Карпухина. Ясно было, что они меня специально поджидали.

У обоих был заговорщицкий и одновременно очень смущенный вид.

— Здравствуй, Славочка!.. — заискивающим тоном начала Карпухина.

— Привет!.. — смущенно, но стараясь выглядеть уверенным, подхватил Генка.

— Славочка, это… Мы тут вот с Геной поговорили, все обсудили, и решили… Ну, после того, как поговорили, что это, вот… Ну, в общем, это… — забормотала, покраснев, как рак, Людка.

Но договорить она не смогла. Потеряла дар речи!..

Она только зашмыгала носом, и, опустив глаза, принялась теребить поясок своего платья.

Тогда ей на помощь попытался прийти Генка.

— Ну то есть мы это… Мы решили, что… — попытался сказать он внушительным тоном. И тоже не смог договорить!..

Единственное, что он смог сделать — так это взять Людку за руку, другой своей рукой сделав беспомощный жест: мол, я старался, но, как видишь, не получилось!..

Я вздохнул. Ну почему некоторые люди от любви глупеют?.. Вчера один Генка никак не мог ясно выразить то, что ему хотелось, сегодня уже они оба путаются в трех словах!..

— Все с вами ясно. — сказал я. — Вы хотите меня попросить, чтобы я попросил Анну Ивановну, чтобы она разрешила вам сидеть за одним столом! Правильно?

Людка просияла.

— Ой, Слава! Какой ты умный! — воскликнула она. — Как ты догадался?..

— Да что уж тут догадываться! — буркнул я. — Вас за три километра видно!

— Это в каком смысле?.. — растерялся Генка.

— В том самом! Юные влюбленные. Ходят, думают только о своей любви и больше в голову им ничего не идет!

— Славочка, а разве любовь — это плохо?.. — растерялась Карпухина.

— Разве?!.. — решительно добавил Генка Хряпин.

Карпухина взглянула на него благодарно и нежно взяла за руку. Генка просиял. И Людка тоже вся так и засветилась от счастья.

Некоторое время они сияли друг на друга горящими взглядами, а потом повернулись, и принялись прожигать своим огнем меня.

Два лазера, блин!..

— Любовь — это хорошо. — сказал я. — Но ответ на вашу просьбу все равно отрицательный!

— Почему?!

— А потому, что вы до нее не дозрели, до вашей любви! Не дозрели и не заслужили, вот. Не вовремя, в общем, она вас озарила.

Оба «лазера» даже рты разинули.

— Но, Славочка!.. — пролепетала Людка. — Что значит — не вовремя?!.. И, это… Любовь же нельзя заслужить! Она же просто есть! Ну, или нет…

Она бросила умоляющий взгляд на Генку.

— Есть!.. — выдал Генка.

Краткость — сестра таланта.

Людка опять засияла и крепче вцепилась в Генкину руку.

— Ну, Славян, ну ты это, ты это… тут не прав, друг!.. — важным голосом забасил Генка. То есть это ему казалось, что он забасил. На самом деле это был, конечно, вовсе не бас. Так, слабенький баритончик.

— Нет, это вы не правы, причем оба! — сказал я своим обыкновенным голосом, только строго. Мимо не спеша проходила какая–то старшеклассница. Уловив мою интонацию, она испугано ойкнула и прибавила шагу.

У Генки и Людки лица тоже сделались испуганными и растерянными.

— В общем, раз вы влюбились друг в дружку, так вам теперь кажется, что весь мир перед вами прямо должен расстелиться! — продолжал я еще более строгим голосом, но только тише, чтобы больше никого не испугать. — Все должны идти вам навстречу и всё должно получаться у вас как бы само собой! А как же борьба?..

— Борьба?.. — пискнула Карпухина.

— Борьба! За любовь! — твердо ответил я. — И труд! И всякие жертвы, ради этой вашей высокой любви!

— А… это… можно без жертв?.. — тихо спросил Генка.

— Нельзя! — отрезал я. — А без труда — тем более! Вот ты, Генка, сегодня, то есть вчера, уроки сделал?..

Генка покраснел как рак.

— Я… Это… Я сидел вчера… Долго… Я стихи… Вот… Это… Ну, писал!.. — забормотал он.

— Ну да, конечно!.. — с сарказмом заметил я. — Когда приходит любовь, надо писать стихи. А уроки делать уже не надо!

Я перевел взгляд на Карпухину.

Ее лицо пошло красными пятнами, и по всему было видно, что ей страшно хочется сделать маленькой–маленькой, чтоб я ее не заметил.

— Я выучила!.. — пискнула она. — Географию! Вот!..

— А историю? А физику? А уравнение по алгебре решила?

— Я… Это… Ну… Славочка!.. — забормотала Карпухина, уже начиная всхлипывать.

— Людка, не вздумай зареветь! — грозно сказал я. — Меня слезами не проймешь!

Я вытащил носовой платок и протянул ей.

— На! Быстро вытри нос!

Людка послушно принялась вытирать нос и глаза.

Генка растерянно топтался рядом.

— Спасибо… — пробормотала Людка, возвращая мне платок.

— Вот и замечательно. — сказал я. — А теперь оба — кру–угом! Марш в класс! На свои места! И только попробуйте сегодня хоть одну двойку схватить!

Они послушно повернулись и засеменили впереди, а я пошел за ними, как конвоир.

И тут Людка, на ходу полуобернувшись ко мне, с упреком сказала:

— Тебе хорошо рассуждать, Слава! Ты еще не влюблялся!..

И вновь я вспомнил улыбку Анжелы, ее прикосновения, ее слова, когда она причесывала меня и завязывала мне банты. Это воспоминание прилетело как будто из другой жизни, из той, где я был вовсе не ответственным и требовательным вундеркиндом, а самым обыкновенным маленьким мальчиком, да еще в нарядном платье и с куклой в руках.

Это воспоминание, наверное, должно было расслабить меня, заставить меня пожалеть безутешных влюбленных, понуро тащившихся впереди меня на уроки, но вместо этого, наоборот, оно придало мне сил.

Я понял, что я… Что я на самом деле очень люблю Анжелу! И что ради нее я готов на любые подвиги и жертвы, на любой труд! Лишь бы только она всегда была такой, как вчера — нежной, заботливой, и тоже влюбленной… Влюбленной в меня!

И еще я понял, что действую совершенно правильно по отношению к Людке и Генке.

Это ведь я — практически сложившаяся личность, несмотря на возраст. А Людке и Генке еще только предстоит вылепить из себя новых, более совершенных личностей!

Никто за них это не сделает, все должны будут сделать они сами.

А я буду их только направлять. Аккуратно, но требовательно.

Это мой долг. И никуда от него не денешься. Да и не собираюсь я никуда от него деваться.

Эти мысли промелькнули в моей голове в один миг, и я сказал в спину Людке Карпухиной:

— Не влюблялся, конечно!.. Откуда ты знаешь?..

Людка, продолжая плестись вперед, резво повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнул острый интерес.

— А что, а… Это… Как ее зовут?.. — быстро спросила она.

— Не важно! — сурово ответил я. — Ты лучше об уроках давай думай. Сейчас звонок будет!

И точно, едва мы вошли в класс, как прозвенел звонок.

Генка поплелся на свое место, а Людка, естественно, села со мной. И весь урок она время от времени поглядывала на меня с любопытством.