Читаем Митькин долг онлайн бесплатно

В палате было тихо так, как бывает тихо только за большие деньги. Москва за окном моросила и горела огнями, на этаже не работал ни один телевизор, в коридоре не лязгали каталки. За тишину я заплатил отдельно. Это была единственная статья расходов, которая в последние месяцы имела для меня смысл.

Под рёбрами справа жила опухоль. Я знал её лучше, чем собственную подпись. Поджелудочная, четвёртая стадия, печень, лимфоузлы, дальше можно не уточнять. Она ела меня изнутри уже год, и в последние недели ела с тем неторопливым достоинством, с которым едят дорогую еду люди, не привыкшие торопиться. Я был дорогой едой. Семьдесят восемь лет выдержки.

Боль ушла за стену. На стойке слева капала капельница — по две капли в минуту, не по одной, я договорился. Договариваться я умел до последнего. Это, кажется, было всё, чему я научился по-настоящему.

Я лежал высоко, на двух подушках, и больше уже почти ничего не лежал. Тело было какой-то отдельной от меня темой, которую я когда-то контролировал, а теперь сдал в управление чужим людям с дипломами. Пальцы правой руки слушались. Левая — наполовину. Лица я не чувствовал. В углу спала сиделка, четвёртая по счёту с весны. Никто из родных не приехал. Старшая дочь утром написала: «постараюсь». Я научился читать это слово ещё лет пятнадцать назад.

Я подумал: я построил две компании, банк, девелопера, агрохолдинг, два миллиарда долларов и три развода. Сейчас всё это весит ровно столько, сколько весит человек на двух подушках. То есть нисколько.

Капля упала. Потом ещё одна. Я считал по привычке. Где-то между восьмой и девятой потолок отошёл, лампа сиделки стала маленькой и жёлтой, как окно деревенского дома далеко в поле.

«Завтра разберусь», — успел я подумать.

Это была абсолютно моя мысль. Деловая, спокойная, бессмысленная.

А потом был запах травы.

Запах не тот, что иногда пробивался в палату вместе с букетом от какого-нибудь заместителя, — сухой, выдрессированный флористом запах срезанных стеблей с примесью консерванта. Этот был живой. Тяжёлый, сырой, с горчинкой полыни и чем-то ещё, кисловатым, лошадиным. Запах ударил в нос раньше, чем я понял, что дышу, и раньше, чем сообразил, что вообще должен был перестать.

Я попробовал открыть глаза. Получилось не с первого раза. Веки слиплись, как у человека, проспавшего двенадцать часов в самолёте на восточном направлении, и я машинально потянулся пальцами их раздвинуть. Пальцы оказались чужие. Я почувствовал это раньше, чем увидел: лёгкие, длинные, с грубой кожей у костяшек и ссадиной поперёк указательного. У моих пальцев такого не было лет сорок.

Надо мной стояла лошадь.

Я увидел её снизу вверх, неправильно, как видят лошадь только если лежишь ничком. Гнедая, тёмная, в репьях, с тяжёлой нижней челюстью. Морда была опущена низко — она нюхала меня, шумно, с пристуком, как нюхают что-то, что должно было перестать пахнуть, но почему-то ещё пахнет. Ноздри ходили. На белом ободе глаза дрожал страх — её, не мой.

Я моргнул.

Лошадь шарахнулась. Резко, всем телом, с коротким, низким храпом — почти всхлипом, — потом задрала голову и заржала так, что у меня в груди отозвалось чужой памятью: «убьёт». Это было не моё слово. Это было слово того, кто здесь был до меня.

Она крутнулась на задних, и я успел увидеть копыто. Совсем рядом с лицом, мокрое, в налипшей траве, с тёмным пятном по краю — кровь, как мне с холодной ясностью успел сообщить остаток рассудка, моя. То есть — его. То есть теперь моя.

Копыто ушло. Лошадь сорвалась с места и пошла наискось по лугу, тяжело, с подбросом, как идёт зверь, который только что испугался и ещё не выбрал, бежать насмерть или одуматься. Я лежал и слушал, как удаляется по мокрой траве этот стук — глухой, мягкий, очень окончательный.

Затылок мне резануло так, что я зашипел сквозь зубы и сел. Тело сделало это само, без моего разрешения, рывком, упруго, как пружина. Я едва не повалился обратно от удивления.

Мир качнулся. Луг на секунду встал дыбом, небо съехало вбок, и желудок сделал короткую, деловую попытку выйти из состава участников. Я упёрся ладонью в землю и переждал. Потом ещё раз переждал, на всякий случай. В ушах звенело тонко, на одной ноте, как звенит лифт, когда забывает закрыть двери.

Я давно не садился вот так.

Под рукой был склон. Влажный, выкошенный какое-то время назад и снова заросший. По траве шла тропа, продавленная не сапогами, а чем-то узким и тяжёлым — копытом. На моём правом плече висело что-то тёплое и мокрое; я провёл ладонью и взглянул на пальцы. Кровь. Свежая, ещё не успевшая запечься, только-только начавшая подсыхать по краю.

«Сотрясение», — сказал во мне старый голос, привыкший к диагнозам и счетам за палаты. — «Ушибленная рана. Возможно, перелом. Хотя при таком копыте сидеть вообще-то не положено».

Голос был мой. Голос был на месте. Это уже было хоть что-то.

Я ощупал голову. Под коротким, грубо стриженным волосом нашлась шишка с разорванной кожей — длинная, с двумя краями, не от удара тупого предмета, а как раз от удара чем-то твёрдым и круглым, с подковой. Не страшно. Видывал хуже — у других. Я осторожно повернул шею. Шея повернулась легко, без хруста, без знакомого тянущего звона у седьмого позвонка. Это было настолько необычно, что я повернул её ещё раз, на всякий случай. То же самое. Молодая шея.

«Не положено сидеть, — сказал голос. — Хозяин этой шеи, по всей вероятности, уже не сидит».

Я попробовал проснуться.

Это было первое, что пришло в голову человеку, всю жизнь привыкшему доверять очевидному. Очевидное говорило: такого не бывает. Значит, это сон. Лекарство, доза, дозу подкрутили, сейчас пройдёт. Я закрыл глаза, считая до пяти, как иногда считают до пяти, чтобы успокоить ребёнка. Под веками было красновато-зелёное, как всегда от солнца. Я открыл глаза.

Луг был на месте. Небо было на месте. Лапоть в траве — на месте. Никакого ребёнка под рукой не оказалось.

Я ущипнул себя. За тыльную сторону левой кисти, сильно, со знанием дела — как меня щипала когда-то в очереди в гастроном бабка, чтобы я перестал ныть. Кожа отозвалась болью — короткой, ясной, обидной. Боль была чужая, кожа была чужая, рука была чужая. Сон не отзывался. Сон, по всей очевидности, был не мой.

Я ущипнул ещё раз, на всякий случай, и в другом месте. Эффект повторился. Эффект, как мы любили говорить раньше, был воспроизводим.

«Хорошо», — сказал я себе. — «Допустим».

Это всё, что я мог себе позволить в плане согласия с фактами.

Над лугом стояло небо. Очень высокое, очень синее, без единого инверсионного следа. Я успел подумать, что это, должно быть, какой-то новый санаторий, — слишком тихо, слишком пусто, слишком много неба, — а потом вспомнил, что в санаториях не бывает запаха лошадиного пота и крови на воротнике, и про санаторий думать перестал.

Тогда я наконец посмотрел на себя.

На мне была рубаха — холщовая, серая от стирки, без пуговиц, с тесёмкой у горла. Поверх — стёганый жилет, на нём пятно. Штаны — суконные, грубые, неопределённого цвета между «бурым» и «когда-то синим». На ногах — лапти. Один. Второй валялся шагах в пяти, в траве, как сбитый зверёк.

Я разглядывал этот лапоть так, как в две тысячи восьмом разглядывал отчёт о пропавших на счёте семнадцати миллионах. То есть с очень большим, очень спокойным интересом.

Подул ветер. Где-то снизу, под обрывом, перекатывалась вода. Высоко в воздухе кричала какая-то птица — низко, гортанно, не как в Подмосковье. Я попробовал понять, что это за птица, и не смог. Я и в Подмосковье не очень-то понимал, какая птица как кричит, если честно. Я больше понимал, какой банкир как молчит.

Я повёл головой в ту сторону, куда ушла лошадь.

Её уже почти не было. Гнедой бок мелькал далеко на противоположном склоне оврага — рысью, не очень торопливой, но и не оглядывающейся ни разу. Она шла так, как уходит нанятый юрист от клиента, опоздавшего на собственный суд: без сочувствия, по делу, домой.

Я понял, не зная откуда, что это моя лошадь. Точнее — лошадь того, в чьём теле я сейчас сидел на мокром склоне. И что когда она пройдёт гребень, я её больше не увижу.

Встаю.

Это было самое странное, что произошло со мной за последние тридцать лет. Я встал — и встал. Без подпорки, без чужой руки под локтем, без короткой паузы, во время которой надо было дождаться, пока перестанет кружиться и перед глазами осядет красное. Просто встал. Тело подняло меня и удивилось мне, как, должно быть, удивляется новый «майбах» водителю, у которого тридцать лет была «копейка».

Я сделал шаг. Босой ногой по мокрому. Я не помнил, когда последний раз ходил босиком. Может быть, на даче, ещё при первой жене. Может быть, не ходил вовсе. Трава защекотала между пальцами почти до смеха.

Я прошёл ещё несколько шагов вслед лошади. Не рассчитывая догнать — рефлекторно, как идут за уезжающим лифтом, в который уже не успел. Тело шло легко. Я ждал, что догонит знакомое — давление в груди, удар в виски, тяжесть в левой руке, страх, что упадёшь и не встанешь. Не пришло. Грудь работала ровно, как насос. Молодая лёгкость показалась мне настолько неприличной по отношению к моменту, что я остановился.

— Стой, — сказал я ей вслед, без особенной надежды. Голос вышел не мой. То есть — мой, но молодой, без той сипотцы, которую я последние лет десять считал просто свойством своей речи. Высокий, чистый, мещанский, и интонация в нём — растерянная, мальчишеская. Услышав себя, я замолчал. Лошадь тем временем дошла до гребня и ушла за него, ни разу не сбившись с рыси.

Я добрёл до края обрыва. Внизу тёк ручей, за ручьём поднимался другой склон, по тому склону шла полузаросшая тропа, и на тропе уже никого не было.

Я стоял босой ногой на репейнике и смотрел ей вслед — точнее, тому месту, где она только что была.

«Вот тебе и первый актив», — подумал я. — «Списан».

Подумал — и услышал это слово как со стороны. «Актив». Здесь, среди травы и оврага, оно прозвучало так нелепо, что я тихо хмыкнул.

Я сел в траву. Надо было думать. Думать я умел.

Я сидел и составлял в уме то, что в прежней жизни мы называли «текущим состоянием». В графе «местоположение» стоял знак вопроса. В графе «здоровье» — рана на затылке, неясное сотрясение и тело, которое, по всем признакам, не моё. В графе «время» — солнце стояло уже довольно высоко, тени короткие, значит, ближе к полудню. В графе «погода» — сухо, тепло, не жарко. В графе «персонал» — никого.

Я полез по карманам.

В левом кармане жилета лежало что-то твёрдое и круглое. Я вытащил. Монетка, потёртая, медная, с двуглавым орлом на одной стороне и какой-то надписью на другой. «Копѣйка», — прочитал я, не сразу узнав букву. Под орлом — мелким — год. Я поднёс ближе. Год был тысяча восемьсот двадцать какой-то. Восемь? Девять? Цифра стёрлась. Рядом лежала ещё одна монета, помельче, тоже медная. И всё.

Я смотрел на эти две монетки довольно долго.

В правом кармане жилета шуршало. Я полез — и достал бумажку. Сложенную вчетверо, измятую, с тёмным пятном по сгибу, кажется, от пота. Развернул.

Бумага была плотная, желтоватая. Чернила — рыжеватые, выцветшие не от времени, а от того, что писали ими быстро и не дослушав. Почерк прыгал, как будто писавший спешил и одновременно хотел выглядеть солидно.

«Сею распискою я, нижеподписавшiйся мѣщанинъ города Заречья-на-Унжѣ Дмитрiй Тимоѳеевъ сынъ Полунинъ, удостовѣряю, что взялъ у купца третьей гильдiи Тита Степанова сына Хохрякова сумму двѣсти рублей ассигнацiями…»

Я читал медленно. Буквы цеплялись друг за друга, ять стояла в неожиданных местах, твёрдый знак торчал, как заусенец, в конце каждой согласной. «Подъ торговлю сѣномъ». «Выдано сего 12 iюня 1837 года, срокомъ до 12 сентября того же года». «Съ начисленiемъ процента шесть на сто въ мѣсяцъ». Я мысленно перевёл и присвистнул. Шесть процентов в месяц. Семьдесят два годовых. И это, как я мог судить с первого взгляда, ещё не самая жадная ставка в городе.

Я задержал взгляд на дате. «Двенадцатое июня тысяча восемьсот тридцать седьмого года». Дата сидела на бумаге плотно, чёрная, с твёрдым знаком, и единственной мне ничего не сообщала — потому что я не знал, какое сегодня число. Может быть, тоже двенадцатое. Может быть, начало августа. Может быть, восьмое сентября. Если сегодня июнь — у меня ещё есть время. Если август — у меня проблема. Если сентябрь — у меня уже не долг, а похороны в бумажной обёртке.

Я поднял голову, прищурился на солнце. Солнце стояло высоко, но не палило, в воздухе ещё была свежесть, у оврага цвёл иван-чай, ещё не отцветший. Не сентябрь. Видимо, и не август. Видимо, июнь, скорее всего — конец июня. То есть у меня есть от силы два месяца с небольшим.

Два месяца — это в моей прежней жизни был квартальный отчёт. Здесь это, кажется, был срок жизни целого дома.

«А въ случае неуплаты въ срокъ…»

Дальше шла фраза, от которой у меня где-то ниже грудины повело холодом. Не моим холодом — чужим, на чужой страх натянутым. «…согласенъ отвѣтствовать имуществомъ движимымъ и недвижимымъ, отчимъ домомъ въ томъ числѣ, а буде имущества недостанетъ — обязуюсь поступить къ заимодавцу въ работы и услуженiе до полнаго удовлетворенiя долга и процентовъ».

Подпись внизу была не очень уверенная. «Дмитрiй Полунинъ». Над «и» в имени тряслась точка.

Под подписью — другая, твёрже, шире, с завитушкой. «Титъ Хохряковъ». От «х» расходились лучи, как у нарисованного в детстве солнца.

Я опустил взгляд на бумагу. Потом на свои руки. Потом снова на бумагу.

«Дмитрий Тимофеевич Полунин», — сказал я себе. Не вслух. Голос внутри был мой, старый, насмешливый. — «Двести рублей ассигнациями. Шесть процентов в месяц. Дом, кобыла и личная свобода — в одной ведомости».

Я аккуратно сложил бумагу обратно. Те же сгибы, тот же угол. Опустил в карман. Поверх — пальцами проверил, на месте ли. Это была привычка из той ещё жизни: дорогие бумаги класть в один и тот же карман, чтобы знать движением, не пропали ли. Я ловил себя на этом жесте уже здесь, в чужой одежде, и смутно понимал, что жест у меня старый, а карман и бумага — новые. И что между «старым» и «новым» лежит, по всей видимости, не вечер, не неделя и не пара лет.

«Где я», — подумал я. И впервые позволил этой мысли быть не аналитической, а просто человеческой. — «Господи, где я».

«Господи» вышло само. До этого я лет двадцать ни «господи», ни «слава Богу», ни «прости» не говорил даже в шутку. Считал, что у меня для этого нет ни нужды, ни права. Здесь, на траве, оказалось, что есть.

Я повёл взглядом вниз, вдоль склона.

Внизу, за оврагом и ручьём, шла дорога. Большак. Утоптанный, рыжий от пыли, с двумя глубокими колеями и узкой тропой посередине, по которой ходили пешком. По большаку, медленно, как все большаки на свете, ползла телега. Один человек на ней, лошадь шагом, за телегой — собака. Дальше дорога уходила за поворот, за поворотом из-за деревьев торчало что-то остроконечное и тёмное. Колокольня.

Где-то там, за этой колокольней, у меня был дом. У того, кому я теперь оказался должен жизнь. И у того, кто оказался должен Хохрякову двести рублей.