Читаем Окружение онлайн бесплатно

Дождь начался ещё в три часа дня, и к вечеру город промок насквозь, как старая шинель, брошенная в лужу.

Артём Чернов сидел в машине на пустой стоянке возле стрельбища и не заводил двигатель. За лобовым стеклом расплывались фонари — жёлтые пятна, которые растягивались каплями в длинные кометы. Он смотрел на них и думал, что не помнит, когда в последний раз просто сидел вот так, без цели, без задачи, без следующего пункта в списке.

Список у него был всегда. Тридцать четыре года, а он жил по списку, как по уставу.

На заднем сиденье лежала сумка со снаряжением: тактические очки, наколенники, три коробки патронов, которые он так и не расстрелял сегодня. Группа отменилась в последний момент — кто-то заболел, кто-то не смог, и вместо компании из шестерых курсантов он весь день провёл на мокром рубеже один, отрабатывая перемещения, которые знал наизусть уже пятнадцать лет. Пусто. Мишени, ветер, собственное дыхание.

Раньше это его успокаивало. Теперь — нет.

Он достал телефон, посмотрел на тёмный экран. Ни одного сообщения. Год назад в это время ему писала бы Лена — коротко, по-деловому, «купи хлеба» или «я задержусь», и от одного этого будничного текста в груди становилось теплее. Год назад. Он всё ещё считал время от того дня, будто мир раскололся на «до» и «после», и в «после» его просто забыли выключить.

Инструктор по тактике и выживанию. Он умел останавливать артериальное кровотечение за одиннадцать секунд. Умел ориентироваться по звёздам, разжигать огонь в дождь, вести группу через болото так, чтобы никто не отстал. Он знал сотни способов не умереть и ни одного — как жить дальше, когда возвращаешься в пустую квартиру, где на вешалке всё ещё висит чужое пальто, которое ты не можешь заставить себя убрать.

Артём повернул ключ. Двигатель кашлянул и завёлся. Дворники размазали воду по стеклу — раз, другой.

Он выехал со стоянки на пустую загородную дорогу. Лес по обе стороны стоял сплошной стеной, чёрный, мокрый. Фары выхватывали из темноты только полосу асфальта и косые струи дождя. Радио он не включал. В тишине слышно было, как шуршат шины и стучит по крыше вода.

Странная мысль пришла ему в голову на семнадцатом километре — он потом, много позже, будет вспоминать её и не сможет понять, откуда она взялась. Мысль была простая: «Я живу не в своё время».

Он усмехнулся. Устал. Двое суток спал по четыре часа — бумаги, отчёты, идиотская проверка на базе. Мозг под усталостью выкидывает и не такие фокусы.

Свет выхватил из темноты лося.

Огромный, чёрно-бурый, он стоял поперёк дороги неподвижно, как памятник, и смотрел прямо в фары немигающими глазами. Артём успел подумать отстранённо, профессионально: «Полтонны веса, центр тяжести высоко, если ударю — он через капот пролетит в салон». Успел вывернуть руль. Успел почувствовать, как машину понесло по мокрому асфальту боком, как её развернуло, как правое колесо ушло с дороги в кювет и мир качнулся.

Потом был удар — не спереди, а сбоку, о дерево, — и звук был такой, будто кто-то смял жестяную банку в кулаке. Стекло брызнуло. Что-то тяжёлое ударило в грудь и вышибло воздух. Артём почувствовал вкус крови на губах и странное, почти спокойное удивление: «Вот, значит, как. А я думал — будет страшнее».

Боли не было. Была темнота, которая накатывала откуда-то снизу, из-под сердца, и поднималась, поднималась, гася по очереди мысли одну за другой. Дождь стучал по крыше — теперь глуше, будто издалека. Дворники ещё двигались: раз, другой. Раз. Другой.

Последнее, что он услышал было не стуком дождя.

Это был грохот. Далёкий, тяжёлый, накатывающий волнами, и Артём в угасающем сознании узнал этот звук, хотя никогда его не слышал наяву, только на записях, только в фильмах, только на полигонах, где ухали учебные заряды.

Артиллерия. Много стволов, работающих на пределе, где-то за лесом.

«Откуда здесь артиллерия?», — подумал он, и это была последняя связная мысль Артёма Чернова из города, где шёл дождь, где на вешалке висело пальто, которое он так и не убрал, где его никто больше не ждал.

Темнота сомкнулась.

А грохот остался.

Грохот не прекратился.

Это было первое, что Артём понял, ещё не открыв глаз. Не сон — сны кончаются вместе с ударом. А этот грохот жил своей жизнью: то откатывался куда-то на край восприятия, то накатывал снова, земля вздрагивала мелкой дрожью, будто от озноба.

Земля. Он лежал на земле. На мокрой, холодной земле, лицом вниз, щекой на прелых листьях, в ноздри лез запах — сырой, гниловатый, лесной, а поверх него другой запах, тяжёлый и чужой, от которого нутро свело раньше, чем разум успел его назвать. Гарь. Горелое дерево, горелая резина и ещё что-то, сладковатое, тошнотворное, липнущее к горлу.

Артём открыл глаза.

Прямо перед лицом, в двух ладонях, лежала кисть руки. Мужская, крупная, с обломанными грязными ногтями, с бурой коркой запёкшейся крови на костяшках. Она лежала ладонью вверх, полураскрытая, пальцы были неподвижны.

Он смотрел на неё долго, целую секунду, две, три — и не мог понять, чья она. А потом попробовал шевельнуть своей правой рукой, и кисть перед лицом дрогнула, пальцы её слабо согнулись, скребнув по листьям.

Это была его рука.

Что-то было не так. Он знал свои руки — сухие, жилистые, со шрамом на большом пальце левой, оставшимся ещё с курсантских времён. Эта рука была не его. Шире в кости, моложе, с другой формой ногтей, без шрама. Чужая рука слушалась его так же послушно, как своя, — и это было настолько неправильно, что мозг просто отказался это воспринимать, задвинул подальше, как отодвигают вопрос, над которым нет времени размышлять.

Времени не было. Тело знало это раньше головы.

Артём поднял лицо от земли — медленно, осторожно, как учил сотни курсантов: сначала слушай, потом смотри, потом двигайся. Слушал он уже минуту. Грохот — это артиллерия, работает где-то на востоке, судя по тому, как приходит звук: сначала свист, потом разрыв. Значит, бьют не по нему, бьют дальше, за спину. Ближе — другие звуки. Треск. Голоса. Стон, тонкий и безнадёжный, справа, шагах в двадцати. И совсем близко — журчание воды в канаве и потрескивание догорающего огня.

Он приподнялся на локтях. Первое, что он увидел, была дорога.

Она шла через редколесье — разбитая грунтовка, вся в глубоких колеях, залитых бурой водой, — и на ней стояла смерть. Не образно. Буквально. Колонна, которую разбили с воздуха или из орудий, — Артём определил это мгновенно, привычной частью сознания, которая всегда работала отдельно от него, холодно и точно. Перевёрнутая полуторка с задранными колёсами, ещё дымящаяся, телега с рассыпавшимся грузом, лошадь на боку, раздутая, с оскаленными зубами и люди. Люди лежали вдоль дороги и в кюветах, в грязных гимнастёрках и шинелях, поодиночке и кучами, там, где их накрыло вместе, и никто из них не двигался, кроме одного — тот полз, подтягиваясь на руках, волоча за собой перебитые ноги. Это он стонал, тонко и ровно, уже не для того, чтобы позвать, а просто потому, что не мог остановиться.

Артём смотрел на всё это, и в голове у него было пусто и звонко.

Гимнастёрки. Не камуфляж — гимнастёрки. Обмотки на ногах у убитого рядом. Трёхлинейка, отброшенная в грязь, — настоящая, с длинным гранёным штыком. Пилотка со звёздочкой, слетевшая с чьей-то головы и лежащая в луже.

«Реконструкция», — подумал он, цепляясь за последнее разумное объяснение, как утопающий за соломину. Он бывал на таких: люди в форме сорок первого года, техника, холостые заряды, дым.

Но реконструкторы не пахнут вот так. Реконструкторы встают, отряхиваются и идут пить чай. А этот, что полз по дороге, оставлял за собой тёмный мокрый след, и след этот был не краской.

И тогда где-то за перевёрнутой полуторкой раздался голос. Резкий, гортанный, чужой, разрубающий воздух короткими лающими слогами.

— Da vorne! Beweg dich! Los, los! — немецкий.

Артём знал немецкий на уровне «руки вверх» и десятка команд с полигонных карточек, но эти слова понял без перевода, всем телом: кто-то приказывал двигаться, кто-то шёл сюда, и голос был совсем не как в кино или на записи — он был живой, в ста метрах, за дымом.

Тело Артёма приняло решение раньше, чем он.

Чернов вжался обратно в листья, замер, распластался. Сердце колотилось — чужое сердце в чужой груди, но кровь оно гнало настоящую, и страх был настоящий, животный, чистый, какого он не испытывал ни разу в жизни на всех своих полигонах, потому что там никто не умирал по-настоящему. Здесь — умирали. Здесь смерть лежала вдоль дороги рядами и пахла горелым и сладким, и по этой дороге сейчас шли те, кто её сюда привёл.

«Думай, — сказал он себе, и внутренний голос был его собственный, спокойный, инструкторский, тот самый, что вытаскивал его из передряг двадцать лет. — Отставить панику. Оцени. Что есть».

Он лежал в неглубоком кювете, полузасыпанный листьями и землёй, — видимо, взрывом накидало, и это его спрятало. Слева тянулись кусты и дальше — спасительная стена леса, тёмная, густая. Между ним и лесом — метров сорок открытого пространства, редкие деревья, кочки. Справа и впереди — дорога, дым, немцы. Голоса приближались. Их было несколько. Они шли вдоль колонны — Артём понял, зачем. Досматривали. Добивали.

Полз человек по дороге. Стонал.

Раздался одиночный выстрел — сухой, короткий, будто хлопнули доской о доску. Стон оборвался.

Артём закрыл глаза на мгновение. Внутри всё сжалось в тугой холодный ком, но руки уже двигались — тихо, по сантиметру. Он подтянул к себе левую ногу, проверил. Работает. Правую. Работает. Тело слушалось, хоть и отзывалось тупой болью в десятке мест — плечо горело особенно, левое, там под гимнастёркой что-то было мокрое и липкое. Ранен. Не тяжело — иначе не полз бы. Осколком, вскользь.

Разбираться некогда. Он судорожно обвёл глазами пути как выбирал всегда: не по прямой к лесу, а вон туда, за ту кучу — тела и перевёрнутую телегу, — там будет прикрытие от дороги, оттуда рывок к первому дереву, дальше по кустам. Медленно, без единого лишнего движения. Тот, кто дёргается, движется — а глаз ловит движение. Тот, кто ползёт как мёртвый среди мёртвых, живёт.

Он пополз.

Локоть, колено. Локоть, колено. Лицом в грязь, в холодную бурую жижу, которая забивалась в рот и нос, и он глотал её и полз дальше. Мимо убитого — молоденького, лет девятнадцати, с открытыми от удивления глазами, глядящими в серое небо. Мимо винтовки в луже — Артём хотел взять и не взял: длинная, будет цепляться, будет тормозить, потом. Мимо оторванной ноги в сапоге, лежащей отдельно от всех, и это он тоже отодвинул в сторону сознания, потому что если сейчас об этом думать — руки затрясутся, и он встанет, и побежит, и умрёт.

Голоса были совсем рядом. Слева, за телегой. Двое. Смеялись чему-то. Один сказал что-то, другой ответил, звякнуло железо — снимали с убитых что-то, часы, сапоги, документы, Артём не знал что и не хотел знать. Он замер за телегой, прижавшись к её мокрому боку, и сквозь спицы колеса видел их — двоих, в серо-зелёных мундирах, в касках, с автоматами на груди. Один нагнулся над телом, деловито обшаривая карманы. Другой стоял, курил, поглядывая по сторонам, и его взгляд скользил по кювету, по кустам, по куче тел, за которой лежал Артём.

Скользнул. Прошёл. Вернулся.

Немец смотрел прямо в его сторону.

Артём перестал дышать. Он лежал среди мёртвых, вымазанный в грязи и чужой крови, в чужой гимнастёрке, лицом вниз, повернув голову ровно настолько, чтобы видеть одним глазом сквозь спицы, — и он стал мёртвым. Он умел это. Полная неподвижность — не «замри», а именно «умри», отпусти тело, погаси в себе всё живое, стань предметом. Курсанты никогда не могли этого сделать сразу: тело живого человека кричит о себе даже в неподвижности — напряжением, готовностью. Артём умел его выключать.

Немец смотрел. Затянулся сигаретой. Дым выпустил через нос.

Секунда. Две. Три.

— Hey, — сказал тот, что обшаривал тела, и показал напарнику что-то блестящее, зажатое в грязных пальцах.

Курильщик отвернулся. Хмыкнул, шагнул к товарищу, и они снова заговорили вполголоса, склонившись над добычей.

Артём беззвучно выдохнул сквозь стиснутые зубы и пополз дальше.

Он полз ещё вечность. По ощущению — час, по правде — минут десять. От телеги к первому дереву, короткой перебежкой на четвереньках, когда немцы отвернулись; от дерева — за кочку; от кочки — в кусты, и вот уже мокрые ветки хлестнули по лицу, сомкнулись за спиной, и открытое место с дорогой и смертью осталось позади. Он не поднялся во весь рост даже в кустах. Прошёл ещё сотню метров пригнувшись, потом — быстрым шагом, петляя между стволов, забирая всё глубже в лес, туда, где грохот артиллерии делался глуше, а голосов не было слышно вовсе.

И только когда деревья сомкнулись вокруг него сплошь, когда впереди и сзади был один мокрый серый лес без конца и края, Артём остановился, привалился спиной к толстой осине и сполз по ней на землю.

Его начало трясти.

Не от холода — хотя он промок и замёрз. От того, что отпустило. Тело, которое минуту назад работало на полной мощности, теперь мстило за это: руки ходили ходуном, зубы стучали, к горлу подкатывала тошнота. Он согнулся, и его вырвало — желчью, водой, грязью, — и он стоял на четвереньках, и его выворачивало, пока не осталось ничего.

Потом он сел, прислонившись к дереву, и заставил себя дышать. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох на четыре. Ещё раз. Ещё. Старый приём, он загонял им в норму сотни перепуганных пацанов, и себя загнал тоже — минуты за три сердце перестало биться о рёбра, руки почти успокоились.

И вот тогда, только тогда, Артём наконец позволил себе задать вопрос, который отодвигал с той секунды, как увидел перед лицом чужую руку.

«Где я?»

Он посмотрел на свои руки. Чужие. Молодые, крупные, разбитые. Ощупал лицо — и оно было чужое: шире скулы, жёстче подбородок, короткая жёсткая щетина, которой у него не было утром — каким утром? — во сколько дней теперь измерять «утро»? Провёл рукой по волосам — короче, чем свои, и другого качества. Расстегнул воротник гимнастёрки, оттянул, посмотрел на грудь — не свою грудь. Крепкую, молодую, в разводах грязи и подсохшей крови.

В нагрудном кармане гимнастёрки что-то было. Твёрдое. Он вытащил небольшой чёрный пенал из эбонита, размером с мизинец, отвинтил крышку негнущимися пальцами и вытянул туго свёрнутую бумажку.

Химический карандаш расплылся от сырости, но прочесть было можно.

Это был вкладыш смертного медальона — обычная армейская анкета на случай гибели.

И ниже, вписанное чужой рукой, полустёртое:

«Костров Никита Андреевич. 1918 года рождения. Красноармеец».

Артём смотрел на это имя долго. Дождь редкими каплями пробивался сквозь листву, стучал по бумаге, размывал последние буквы. Где-то очень далеко на востоке всё бухала и бухала артиллерия — методично, безнадёжно, как сердце большой умирающей машины.