Читаем Митькин долг онлайн бесплатно

Это было трудно. Сейф моей памяти, забитый картинками двадцать первого века, при каждом шаге выбрасывал на стол новую: «А вот тут у нас был бы трактир с приличной вывеской», «А тут — нотариус», «А тут — лавка, которая умела бы продавать не только сахар, но и надежду в розницу». Их некуда было складывать. Это был не музей под открытым небом, это был просто открытый небом город, в котором жили живые люди, и эти люди, я видел, на меня уже начинали оборачиваться. Не все. Один лавочник, обтиравший прилавок тряпкой, поднял на меня глаза и тут же опустил. Худой мужик с мешком обошёл меня по дуге. Старуха в чёрном перекрестилась.

— Митька, — окликнули сзади.

Я не повернулся. Шёл, ставил ногу за ногой, держал спину.

— Митька, гляди-ка, идёт! — отозвалось спереди, тонко, с восторгом.

— Не идёт. Плетётся.

— А я говорю — идёт!

— А я говорю — плетётся.

Их было трое. Лет десяти-двенадцати, босые, в холщовых рубахах до колен, с пыльными коленками. Один — рыжий, веснушчатый, в картузе не по размеру; картуз свозило ему на брови, он его ровнял локтем, не вынимая рук из карманов. Второй — востроносый, с прутом в руке, вертел этот прут как офицер шпагой и явно собирался когда-нибудь стать главным человеком в Заречье. Третий — приземистый, серьёзный, держал во рту что-то длинное, кажется, стебель щавеля, и жевал его с видом дегустатора.

Они стояли у крайней лавки, как у воротец, и смотрели на меня с тем точным, ничем не разбавленным любопытством, с которым только мальчишки умеют смотреть на чужую беду.

Я остановился. Не потому, что хотел. Просто ноги встали.

— Митька! — рыжий шагнул вперёд, у него передний зуб был выбит, и через дырку он умел говорить особенно нахально. — Митька, тебя Хохряков ищет! Со вчерашнего ходит. А сегодня сказал — сам найдёт.

Востроносый, ничего не отвечая, обошёл меня сбоку и ткнул прутом в плечо. Не больно — по-исследовательски, как тычут мальчишки лягушку, чтобы убедиться, что лягушка ещё лягушка. Потом ткнул в бок. Потом, осмелев, — пониже жилета, в зад.

— Митька-а, — протянул он удивлённо и обрадованно. — Митька, а у тебя зад в траве.

— И рукав, — подсказал рыжий с интересом.

— И воротник весь. Гляньте, ребя.

Все трое обошли меня неторопливо, как обходят на торгу телегу с подозрительным грузом. Рыжий присел на корточки и заглянул мне снизу в лицо. Приземистый, не вынимая щавеля, обстоятельно осмотрел сзади, как старший брат на ярмарке.

— И с лопатки висит, — доложил он. — Лопух, кажется. И репей.

— Лежал, — заключил востроносый, тыкая прутом куда-то ниже спины. — И долго.

— В коровах, — обрадовался рыжий, и эта догадка ему так понравилась, что он подскочил. — Митька в коровах ночевал!

— А может, и не в коровах, — степенно поправил приземистый. — А, скажем, под коровами.

Они засмеялись. Несильно, в три голоса, на чистой ноте детского превосходства над взрослым позором.

— Митька, ты что — пьяный, что ли? — рыжий поднял картуз локтем и заглянул мне снизу пристальнее. — С самого утра?

— Да куда ему пьяному, — фыркнул востроносый. — Бледный, как покойник на пасхе.

— А может, и покойник, — задумчиво предположил приземистый, и щавель у него во рту дрогнул. — Я слыхал, бывает: ходит, а сам уже нет.

— Ты, Андрюшка, дура.

— Сам дура, — приземистый дожевал щавель и сплюнул в пыль.

Прут востроносого деликатно постучал по моему лаптю — единственному, — будто проверяя, не отвалится ли. И, помолчав, тонко:

— Митька, а Анна Никифоровна-то с полудня на крыльце сидит. В фартуке. Тётка Дарья сказывала.

— Слышу, — выдавил я.

Тихое, взрослое, не митькино «слышу» легло между ними как гирька на чашу весов: смех осёкся, прут в руке востроносого замер, щавель у приземистого сместился из одного угла рта в другой. Все трое уставились на меня, как уставились бы на квашню, заговорившую басом. Что-то с Митькой было не так — не пьяный, не покойник, не понятно. Митька таким голосом не отвечал. Митька вообще обычно не отвечал.

Я отвёл от них глаза и оглядел площадь.

На противоположной стороне, у самой большой лавки, под навесом, стоял человек. В добротном кафтане, в сапогах, не в лаптях, с тростью, на которую он не опирался, а держал у бока, как держат указку. Борода у него была окладистая, ровная, ухоженная. Лицо — спокойное. Он смотрел сюда. На меня.

Я не знал, кто это. Я знал, кто это.

Мужик в кафтане ничего не делал. Он просто стоял и смотрел. И этого было достаточно, чтобы у мальчишек, ещё не успевших до конца удивиться моему голосу, разом отпали и зуб, и прут, и щавель. Они сделали полшага в сторону, плотнее, плечом к плечу, как куры под навес, когда наверху ястреб.

Я нащупал в кармане жилета бумагу. Двести рублей ассигнациями. Шесть процентов в месяц. Срок — три месяца. Подпись с завитушкой. Это всё ещё была не моя бумага. Я ничего этого не подписывал. У меня не было перед этим человеком ни одного обязательства, кроме того, которое я только что взял на себя, шагнув в это тело и пройдя по этому большаку.

Но карман уже не был чужим. И тело уже знало, что не убежит.