Читаем Мари-Клэръ онлайн бесплатно
Однажды вечеромъ Франсисъ Журдэнъ повѣдалъ мнѣ горестную повѣсть о жизни женщины, съ которой онъ былъ въ большой дружбѣ.
Она — швея, постоянно больная, очень бѣдная, временами безъ куска хлѣба; имя ея — Маргарита Оду. Страдая болѣзнью глазъ, которая не давала ей ни работать, ни читать, она стала писать.
Писала она не въ надеждѣ опубликовать свои произведенія, но для того, чтобы не слишкомъ думать о своей бѣдности, скрасить свое одиночество и въ творчествѣ найти себѣ друга, а также и потому, думаю я, что она любила писать.
Журдэнъ зналъ одну ея вещь: „Мари-Клэръ“, которая казалась ему очень хорошей. Онъ попросилъ меня прочесть ее. Я очень цѣню вкусъ Франсиса Журдэна. Складъ его ума, его воспріимчивость безконечно дороги мнѣ… Передавая мнѣ рукопись, онъ прибавилъ:
— Нашъ дорогой Филиппъ[1] былъ въ восторгѣ отъ нея… Онъ очень хотѣлъ, чтобы эта книга была издана. Но что могъ онъ сдѣлать для другихъ, онъ, который ничего не могъ сдѣлать для себя?..
Я убѣжденъ, что хорошія книги имѣютъ несокрушимую силу… Онѣ въ концѣ концовъ пробьютъ себѣ дорогу, въ какой бы дали онѣ ни зарождались или какъ бы глубоко онѣ не были скрыты среди безвѣстной нищеты рабочихъ кварталовъ.
Правда, ихъ презираютъ… Ихъ не признаютъ, надъ надъ издѣваются… Что-жъ изъ этого? Онѣ сильнѣе всѣхъ и всего.
И доказательство: Фаскель сегодня издаетъ „Мари-Клэръ“.
Мнѣ пріятно говорить объ этой удивительной книгѣ, и я хотѣлъ бы отъ всей души заинтересовать ею всѣхъ, кто еще любить читать. Какъ и я, они вкусятъ рѣдкую радость и испытаютъ новое и очень сильное волненіе.
„Мари-Клэръ“ — произведеніе человѣка съ большимъ художественнымъ чутьемъ. Его простота, правдивость, изящность, глубина, новизна поражаютъ читателя. Тутъ все на своемъ мѣстѣ: вещи, пейзажи, люди. Они набросаны однимъ мазкомъ и отъ одного этого мазка они ожили и никогда не изгладятся изъ памяти. Здѣсь все такъ правдиво, живописно, такъ красочно и все на мѣстѣ, что ничего другого нельзя желать. Но что особенно удивляетъ и покоряетъ насъ, это — сила внутренняго дѣйствія, это — мягкій, поющій свѣтъ, парящій надъ этой книгой, подобно солнцу въ прекрасное лѣтнее утро. Мѣстами она говоритъ языкомъ великихъ писателей, котораго мы больше не слышимъ, почти никогда уже не слышимъ, и который восхищаетъ насъ.
И удивительно:.
Маргарита Оду не „деклассированная интеллигентка“, она — простая швея, которая или шьетъ въ семьяхъ поденно за три франка или работаетъ у себя въ комнатѣ, столь тѣсной, что нужно отодвинуть манекенъ, чтобы подойти къ швейной машинѣ.
Она разсказываетъ, какъ въ своей юности, когда она была пастушкой на фермѣ въ Солони, она нашла на чердакѣ старую книгу и какъ эта книга открыла предъ ней новый міръ. Съ этого дня она съ возрастающимъ увлеченіемъ прочитываетъ все, что попадается ей подъ руку: фельетоны, старые альманахи и пр. И однажды ее охватываетъ смутное, безотчетное желаніе самой написать что-нибудь. И это желаніе осуществилось въ тотъ же день, когда врачъ въ Hôtel-Dieu запретилъ ей шить, предупредивъ, что иначе она ослѣпнетъ.
Журналисты выдумали, что Маргарита Оду воскликнула при этомъ: „Коли я не могу сшить корсажа, то я напишу книгу“.
Эта легенда, способная удовлетворить вкусъ буржуа ко всему необыкновенному и его презрѣніе къ литературѣ, ни на чемъ ни основана и абсурдна.
Склонность къ литературѣ у автора „Мари-Клэръ“ и его необыкновенный интересъ къ жизни имѣютъ одинъ источникъ: ему просто интересно отмѣчать зрѣлище повседневной жизни, но ему еще болѣе интересно заносить то, что онъ предчувствуетъ или угадываетъ въ существованіи окружающихъ его людей. И его даръ интуиціи равносиленъ его наблюдательности… Она никому не говорила о своей „маніи“ марать и сжигала исписанные клочки бумаги, такъ какъ не думала, что они могутъ заинтересовать кого-нибудь.
Случайно она попала въ среду молодыхъ артистовъ и тогда только отдала себѣ отчетъ, насколько ея даръ разсказывать увлекаетъ и захватываетъ слушателя. Особенно поощрялъ ее Шарль-Луи Филиппъ, но онъ никогда не давалъ совѣтовъ. Онъ считалъ не столько опаснымъ, сколько безполезнымъ давать совѣты женщинѣ съ развитой воспріимчивостью, съ окрѣпшей волей, опредѣлившимся темпераментомъ.
Въ наше время всѣ образованные люди и тѣ, которые считаетъ себя таковыми, особенно заботятся о возвратѣ къ традиціи и говорятъ объ установленіи строгой дисциплины… Не умилительно ли что работница, не знающая орѳографіи, вновь находитъ или, лучше сказать, открываетъ эти великія качества простоты, вкуса, способность возсозданія, безъ которыхъ опытъ и воля безсильны?
Въ волѣ, впрочемъ, нѣтъ недостатка у Маргариты Оду. Что же касается опыта, то отсутствіе его восполняется тѣмъ внутреннимъ чутьемъ языка, которое не позволяетъ ей писать, какъ ясновидящей, а заставляетъ ее обрабатывать свою фразу, упрощать ее, размѣрять сообразно съ ритмомъ, законовъ котораго она не научилась узнавать, но удивительное и таинственное сознаніе котораго заложено въ ея безспорномъ геніи.
Она одарена воображеніемъ, но, я хочу сказать, воображеніемъ благороднымъ, пламеннымъ и величественнымъ, которое не похоже на воображеніе молодыхъ мечтающихъ женщинъ и сочиняющихъ романистовъ. Она не стоитъ ни рядомъ съ жизнью, ни выше жизни; она только какъ бы продолжаетъ наблюдаемые факты и разъясняетъ ихъ. Если бы я былъ критикомъ или — Боже, сохрани! — психологомъ, я назвалъ бы это воображеніе дедуктивнымъ. Но я не рискую становиться на эту опасную почву.
Читайте „Мари-Клэръ“… И когда вы прочтете ее, спросите себя, безъ желанія оскорбить кого-либо, кто изъ нашихъ писателей — я говорю о самыхъ знаменитыхъ — могъ бы написать такую книгу, съ такой непогрѣшимой мѣрой, съ такой лучезарной чистотой и величіемъ.
Октавъ Мирбо.
Однажды у насъ перебывало много народу. Мужчины входили, какъ въ церковь, женщины крестились, выходя.
Я пробралась въ спальню родителей и съ удивленіемъ увидала, что у кровати матери горитъ большая свѣча, отецъ, склонившись надъ кроватью, смотритъ на мать, а она спитъ, скрестивши руки на груди.
Весь этотъ день мы провели у сосѣдки, тетки Кола. Всѣмъ женщинамъ, которыя выходили отъ насъ, она говорила:
— Вы знаете, она даже не захотѣла поцѣловать дѣдей!.. — Женщины, глядя на насъ, принимались сморкаться и утирать глаза, а тетка Кола добавляла:
— Да, злыми становятся люди отъ этакихъ болѣзней.
Въ послѣдующіе дни мы начали носить черныя съ бѣлымъ платья въ широкую клѣтку.
Тетка Кола кормила насъ и отсылала играть въ поле. Сестра была уже большая; она взбиралась на плетни, лазила по деревьямъ, копошилась въ лужахъ, а вечеромъ возвращалась домой съ карманами, полными всякихъ животныхъ, что приводило меня въ ужасъ, а тетку Кола — въ страшный гнѣвъ.
Особенно большое отвращеніе я чувствовала къ дождевымъ червямъ. Эта красная, извивающаяся тварь вызывала во мнѣ чувство невыразимой гадливости, и, если мнѣ случалось нечаянно раздавить червяка, я долго потомъ вздрагивала отъ отвращенія. Въ тѣ дни, когда у меня болѣлъ бокъ, тетка Кола не позволяла сестрѣ уходить со мной далеко. Сестра скучала, ей хотѣлось, во чтобы то ни стало, увести меня подальше, и она набирала полныя горсти червей, подносила эту кишащую массу мнѣ къ лицу, и я сейчасъ же говорила, что у меня ничего больше не болитъ и безпрекословно давала таскать себя по полямъ…
Какъ то разъ сестра бросила мнѣ на платье цѣлую пригоршню червей; я такъ шарахнулась назадъ, что угодила прямо въ котелъ съ кипяткомъ… Тетка Кола долго причитала, раздѣвая меня. Бѣда была невелика, однако тетка посулила хорошую трепку сестрѣ и позвала трубачистовъ, проходившихъ какъ разъ мимо, взять ее.
Они вошли всѣ трое съ мѣшками и веревками; сестра начала кричать, просить прощенія, а мнѣ было такъ стыдно стоять совсѣмъ голой.
Часто отецъ бралъ насъ съ собою туда, гдѣ были люди и пили вино; меня ставили на столъ между стаканами, и я пѣла пѣсню Женевьевы Брабантской. Всѣ эти люди смѣялись, цѣловали меня и заставляли пить вино.
Уже наступала ночь, когда мы возвращались домой. Отецъ широко шагалъ, шатаясь изъ стороны въ сторону, часто спотыкался; иногда вдругъ принимался громко плакать, говоря, что нашъ домъ подмѣнили. Сестра начинала кричать, но всетаки въ концѣ концовъ она отыскивала домъ, несмотря на темноту. Однажды утромъ тетка Кола стала вдругъ осыпать насъ упреками, говоря, что мы несчастныя дѣти, что кормить она насъ больше не станетъ и что мы можемъ себѣ идти искать отца, который дѣлся неизвѣстно куда. Когда гнѣвъ ея прошелъ, она всетаки дала намъ поѣсть, какъ всегда; но вскорѣ послѣ того усадила насъ въ телѣжку дѣда Шикона. Телѣжка была нагружена соломой и мѣшками съ зерномъ. Меня посадили сзади въ углубленіи между мѣшками. Повозка накренялась назадъ, и при каждомъ толчкѣ я скатывалась по соломѣ.
Я ужасно боялась всю дорогу, и каждый разъ, какъ я сползала назадъ, мнѣ казалось, что или я выпаду изъ телѣжки, или мѣшки рухнутъ на меня.
Мы остановились у постоялаго двора. Какая то женщина помогла намъ вылѣзти, стряхнула солому съ насъ и напоила насъ молокомъ.
— Вы думаете, отецъ захочетъ взять ихъ? — спросила она Шикона, лаская насъ.
Шиконъ покачалъ головой, постучалъ трубкой о столъ, скривилъ въ гримасу свои толстыя губы и отвѣтилъ:
— Онъ, можетъ быть, ушелъ еще дальше. Сынъ Жирара говорилъ, что встрѣтилъ его по дорогѣ въ Парижъ.
Потомъ Шиконъ сводилъ насъ въ какой то красный домъ съ высокими крыльцами, къ которому вело много ступенекъ. Онъ долго разговаривалъ съ какимъ то господиномъ, тотъ махалъ руками и говорилъ что то о разъѣздахъ по всей Франціи. Господинъ положилъ мнѣ руку на голову и повторилъ нѣсколько разъ:
— А вѣдь онъ мнѣ не говорилъ, что у него есть дѣти.
Я поняла, что рѣчь идетъ объ отцѣ и попросила повидать его.
Господинъ ничего не отвѣтилъ, посмотрѣлъ на меня и спросилъ у Шикона:
— А сколько ей лѣтъ?
— Да лѣтъ пять, — отвѣтилъ старикъ.
Сестра въ это время играла съ котенкомъ на ступенькахъ.
Мы вернулись въ телѣжкѣ обратно къ теткѣ Кола; она встрѣтила насъ пинками и воркотней. Нѣсколько дней спустя она посадила насъ на поѣздъ, и въ тотъ же вечеръ мы очутились въ громадномъ домѣ, гдѣ было много дѣвочекъ.
Сестра Габріэль насъ сразу разлучила, говоря, что сестра уже достаточно велика, чтобы быть со средними, а я осталась съ маленькими.
Сестра Габріэль, маленькая, старенькая, худенькая, вся согнутая, завѣдывала спальнями и столовой. Въ спальнѣ, чтобы убѣдиться въ нашей чистоплотности, она всегда запускала намъ свою худую, жесткую руку между простыней и рубашкой и нещадно сѣкла розгами въ положенные часы тѣхъ, чьи простыни оказывались мокрыми.
Въ столовой она приготовляла салатъ въ большой желтой глиняной чашкѣ.
Засучивъ рукава до плечъ, она погружала въ салатъ до локтей свои черныя, корявыя руки и, когда она ихъ вынимала, онѣ лоснились отъ стекавшаго съ нихъ масла, и это мнѣ напоминало засохшія вѣтки въ дождливые дни.
Съ первыхъ же дней я нашла себѣ подругу. Она подошла ко мнѣ, подпрыгивая, съ задорнымъ видомъ.
Она была не выше скамейки, на которой я сидѣла. Безъ всякаго стѣсненія она облокотилась на меня и спросила:
— Ты чего не играешь?
Я сказала, что у меня болитъ бокъ.
— Да, — отвѣтила она, — я знаю, у тебя мать умерла отъ чахотки, а сестра Габріэль говоритъ, что и ты тоже скоро умрешь.
Она взобралась на скамейку, подобравъ подъ себя ноженки, спросила, какъ меня зовутъ, сколько мнѣ лѣтъ, сообщила, что ее зовутъ Исмери, и что она старше меня, но что докторъ говоритъ, что она уже никогда больше не выростетъ. Она сообщила мнѣ, что учительницу зовутъ Мари-Любовь, и что она злая и строго наказываетъ болтушекъ. Потомъ, вдругъ спрыгнула на полъ и закричала:
— Августина!
Голосъ у ней былъ, какъ у мильчишки, а ноженки кривенькія.
Въ концѣ перемѣны я увидала ее уже на спинѣ Августины, которая перебрасывала ее съ плеча на плечо, какъ бы силясь сбросить. Поровнявшись со мной, Исмери крикнула:
— Скажи, ты тоже будешь таскать меня?
Скоро я познакомилась и съ Августиной.
Старая болѣзнь глазъ обострилась у меня. Ночью вѣки у меня склеивались, и я была совершенно слѣпой до тѣхъ поръ, пока мнѣ не промывали глаза. Августинѣ было поручено водить меня въ лазаретъ. Каждое утро она приходила за мной въ спальню. Я слышала ея шаги отъ самой двери. Она не долго возилась со мной: хватала меня за руку на ходу и, не заботясь о томъ, стукаюсь я о кровать или нѣтъ, уводила.
Съ быстротой вѣтра мы пробѣгали по корридорамъ, лавиной скатывались съ высоты двухъ этажей; я неслась, словно падая въ пропасть; лишь время отъ времени попадала я ногой на ступеньки; Августина крѣпко держала меня своей рукой.
Чтобы попасть въ лазаретъ, нужно было пройти позади церкви, затѣмъ мимо бѣленькаго домика, тутъ мы ускоряли шагъ.
Однажды, когда я, выбиваясь изъ силъ, упала на колѣни, она подняла меня, стукнувъ по головѣ, и сказала:
— Иди же скорѣй, мы у покойницкой.
Каждый день потомъ, изъ страха, что я упаду, она предостерегала меня, когда мы находились около покойницкой.
Я боялась, главнымъ образомъ потому, что боялась Августина: мѣсто было опасное, если она такъ быстро бѣжала. Я добиралась до лазарета вся въ поту и задыхаясь; кто-то толкалъ меня на маленькій стулъ, и колотье въ боку у меня давно уже проходило, когда начинали промывать мнѣ глаза.
Августина же свела меня въ классъ сестры Мари-Любови.
— Сестра, вотъ новенькая, — сказала она притворноробкимъ голосомъ.
Я ожидала грубаго пріема, но сестра Мари-Любовь улыбнулась мнѣ, обняла меня нѣсколько разъ и сказала:
— Ты слишкомъ мала, чтобы сидѣть на скамейкѣ, будешь сидѣть здѣсь.
И она усадила меня на маленькую скамейку между ножками своего стола.
Какъ хорошо было тамъ! Теплота шерстяныхъ юбокъ ласкала мое тѣло, истерзанное скачкой по деревяннымъ и каменнымъ лѣстницамъ!
Часто двѣ ноги вытягивались по сторонамъ моей скамеечки и эти нервныя и теплыя ноги плотно обхватывали меня. Рука ощупью склоняла мою голову на юбки между колѣнями и я засыпала подъ этой нѣжной рукой на этой теплой подушкѣ.
Когда я просыпалась, подушка превращалась въ столъ. Та же рука клала на немъ остатки пирожковъ, кусочки сахару и нѣсколько конфетокъ.
Вокругъ меня шумѣлъ дѣтскій міръ:.
Какой-то голосъ плакалъ:
— Нѣтъ, сестра, это не я.
— Другіе пронзительно кричали:
— Да, сестра, это она.
Надъ моей головой звучный и ласковый голосъ возстанавливалъ спокойствіе подъ аккомпаниментъ ударовъ линейкой по столу, необыкновенно громко отдававшихся и въ моемъ убѣжищѣ.
Иногда происходило сильное движеніе. Ноги оставляли мою скамеечку, колѣни смыкались, стулъ сдвигался съ мѣста, и я видѣла, какъ къ моему гнѣзду склонялись бѣлый нагрудникъ, тонкій подбородокъ, мелкіе и острые зубы и, наконецъ, два привѣтливыхъ глаза, которые внушали мнѣ довѣріе.
Какъ только мои глаза поправились, къ лакомствамъ прибавилась азбука. Это была маленькая книжка, гдѣ вмѣстѣ со словами были картинки. Я часто разсматривала одну большую ягоду земляники, которую я представляла себѣ величиной, по крайней мѣрѣ, съ куличъ.
