Читаем Лето 79-го (ЛП) онлайн бесплатно

Annotation

Папа получил травму, и это проделки злых духов. А значит вся семья теперь под угрозой. Маленький мальчик решает что сможет защитить своих близких с помощью заговоренного тотема. Зло может принимать любую форму. Например, выглядеть как страшная чайка. Мальчик убежден в этом и готов сразится с нечистью прямо здесь и сейчас.

Майкл Флетчер

Майкл Флетчер

Лето 79-го

Michael Fletcher — The Summer of 79

Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям.

* * *

Кинкардин, Онтарио. Лето, 1979 г.

Папа рубит дрова за коттеджем. Он одет только в синие шорты, а свою выцветшую на солнце желтую футболку Hamilton Around the Bay Road Race (Гамильтонский 30 км забег вокруг залива) бросил на стол для пикника. Стол покрашен так густо, что кажется мокрым. Мы приезжали в этот коттедж, сколько я себя помню, и этот стол всегда был здесь. На самом деле, мы приезжаем сюда очень-очень давно. Мама и папа до сих пор рассказывают о том, как я упал, стоя на унитазе, — мне тогда было три года — и выбил два верхних передних зуба. Они услышали звон моих зубов по фаянсу и прибежали, но обнаружили, что я заперся в уборной. Папа выбил дверь и увидел, что я лежу на кафельной плитке и истекаю кровь. Реву от боли и страха. Я ничего не помню об этом инциденте. Но папа до сих пор шутит по поводу стоимости дверей в ванную.

Сейчас мне уже восемь. Я не шепелявлю и больше не встаю ногами на унитаз.

Солнце пробивается сквозь листву серебристых берез в пыльных столбах золотистого света. Воздух пахнет лесной свежестью и совсем не похож на воздух в Гамильтоне, где мы живем. За лесом, окружающим коттедж, слышится мягкий плеск озера.

Проспект — наш аляскинский маламут, спрятался под крыльцом, в тени, и я пытаюсь выманить его палкой. Он лежит, положив голову на передние лапы, и смотрит на меня большими карими, умными глазами. По тому, как дергается его левое ухо, я могу сказать, что он заинтересован, но не решается покинуть сухое, затемненное нагретое место. Собаке нравится под крыльцом. Мама в коттедже готовит к ужину гамбургеры и салат с картошкой.

Я слышу, как папа кричит "Блядь!", и у Проспекта сразу дергаются уши. Даже он знает, что это плохое слово. Мама выходит из коттеджа, когда папа, прихрамывая, идет к крыльцу, из его левой голени хлещет кровь. Мама бросается к папе и поддерживает его на протяжении всего пути до ступенек, где он садится и одаривает меня страдальческой ухмылкой.

— Идиот, — говорит она, наклоняясь, чтобы осмотреть раненую ногу. Ее длинные каштановые волосы свисают прямо и почти касаются земли, когда она опускается на колени, чтобы рассмотреть травму поближе.

— Отлетело блядское бревно, — говорит отец с раздраженной гримасой.

Я замечаю, что никто из них, похоже, не обратил внимание, что он снова использовал плохое слово, и подумываю о том, чтобы самому произнести его. Просто чтобы понять, можно ли это делать, когда кому-то больно.

Проспект пытается подбежать поближе, чтобы обнюхать папину голень, но мама отталкивает его. Он издает высокий скулящий звук, похожий на вопрос. Я глажу его мягкие ушки, и он затихает и прислоняется своим тяжелым, теплым лохматым телом к моей ноге.

Мама наконец встает и бросает на отца один из тех взглядов, которые я не понимаю.

— И ты еще удивляешься, почему я против покупики бензопилы, — говорит она, направляясь в коттедж за аптечкой. Она берет с собой Проспекта, чтобы тот не мешался под ногами.

Как только мама скрылась из виду, папа призывно машет мне рукой.

— Зацени, — говорит он, опускает руку и отдирает липкую от крови кожу на голени. Если ему и больно, он этого не показывает. Я уверен, что даже в восемь лет я бы плакал.

Острожно я наклоняюсь вперед, чтобы заглянуть в кровавую рану.

— Внутри что-то белое...

Отец кивает.

— Это кость.

— Блядь, — тихо говорю я. Он это замечает, и я вижу, как его губы дергаются в почти улыбке.

— Вот и твоя мама. Лучше иди поиграй, пока все не закончится. Мы позовем тебя к ужину. — Он ерошит мои волосы. — Постарайся не попадать в неприятности.

Я бросаю взгляд на его ногу.

— Все плохо?

Он пожимает плечами.

— Твоя мама была медсестрой. Она знает что делать.

Поскольку мама и папа заняты, я решил, что это мой шанс отправиться на разведку, не рассказывая им постоянно, где я и чем занят. За коттеджем есть ряд длинных каменных ступеней, засыпанных землей, которые ведут через лес между задним двором и озером Гурон. Каждая ступенька доходит мне до пояса, и я представляю, для каких гигантов они, должно быть, были построены.

Я не могу поверить, что папа поранился и у него течет кровь. Это на него не похоже, он может делать все. Он играет в футбол и бегает марафоны. Он похож на одного из тех супергероев, только без суперспособностей. Как Бэтмен.

Что-то должно было заставить отца промахнуться. Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что это единственное объяснение. Помню, папа рассказывал мне о племени индейцев, которое жило в этих краях. Он говорил, что их называли горцами Сифорта и что их духи живут здесь и иногда оставляют подсказки о спрятанных сокровищах. В то утро, когда мы шли по лесным тропам, мы нашли в грязи камни в форме стрелы. Мы пошли дальше и пришли к нацарапанному в грязи посланию, которое указывало нам на другое место. В конце тропы мы нашли небольшое состояние в ярких монетах (почти доллар!), зарытое под кучей мха.

Если здесь есть добрые духи, то вполне логично, что здесь могут быть и злые духи. Должно быть, это злой дух ранил моего отца, оттолкнув блядское бревно!

Деревья густые, ступени темные, пахнут червями, улитками и сырой землей. Когда я добираюсь до подножия гигантских ступеней и выхожу на песчаный берег, я понимаю, что должен чем-то помочь родителям. Поскольку папа ранен, защита семьи теперь ложится на меня. Но что я могу сделать против злых духов?!

Я снимаю ботинки и, обходя круглые серые камни, которыми усеян берег, иду к озеру, пока прохладная вода не покрывает ступни. Папа говорит, что Мичиган находится через озеро от нас, но я его не вижу. Несколько минут я стою так, чувствуя, как под пальцами ног перекатывается песок. Мне кажется, что если я буду долго стоять неподвижно, то погружусь под воду озера и утону. Неужели там живут злые духи? Я поворачиваюсь, чтобы вернуться на пляж, и вижу скелетную рыбью голову, лежащую на песке и смотрящую на меня пустыми глазницами. Это наводит меня на мысль.

В начале лета мама взяла меня с собой в Торонто, чтобы показать музей. Это был захватывающий и утомительный день, но я многому научилась. Там были экспонаты, посвященные древним культурам, таким как индейцы и ацтеки, их искусству и прочим вещам. Индейцы делали тотемы и ловцов снов, которые должны были следить за племенем и защищать их от духов.

Мне тоже нужен тотем!

На опушке леса я нахожу несколько палок, которые пригодятся мне для этой цели. Для первого тотема я прикрепляю голову рыбы к палке, похожей на человека с руками, тянущимися к небу. Вокруг рук и туловища я сплетаю пряди пляжной травы, как в тех поделках из палочек для мороженого, которые мы делаем в школе. Закопав основание палки в песок, чтобы конструкция стояла вертикально, я отхожу назад и осматриваю свою работу. Выглядит неплохо. Рыбья голова, прикрепленная сверху, делает мой тотем похожим на человека с гниющей рыбьей головой, который смотрит, подняв руки, на небо. Как один из тех полулюдей-полузверей-полумонстров из сказок, которые папа читает мне на ночь.

Со вторым тотемом сложнее. В итоге я использовал шнурки, чтобы связать несколько палочек вместе. Влажный песок, насыпанный на палочки и шнурки, удерживает несколько маленьких ракушек на месте. Но ракушки тонкие, как мамины любимые чайные чашки, и постоянно ломаются и падают. Я пытаюсь придумать, как сделать так, чтобы ракушки оставались на месте, когда слышу какой-то звук позади себя.

Повернувшись, я наблюдаю как чайка сносит мой первый тотем. Но это не обычная чайка. У нее нет глаза, она сильно хромает и тащит одно крыло за собой, когда прыгает. Все ее перья направлены не в ту сторону, и она... грязная.

— Кыш, — говорю я, и она смотрит на меня, задрав голову, своим единственным глазом. На мгновение голова поворачивается в другую сторону, и она смотрит на меня пустым глазом. Я непроизвольно вздрагиваю.

Схватив ближайший камень, который достаточно мал для того чтобы ранить птицу, но велик чтобы напугать я швыряю его в чайку. Но она не обращает внимания на камень, который приземляется в нескольких футах позади нее, и клюет мой поврежденный тотем.

— Блядь, — говорю я, и на этот раз ощущение другое. Как будто впервые я сказал это правильно, уместно. Я чувствую это.

Я хочу прогнать ее и восстановить тотем, но что-то в этой птице меня пугает. Чайка издает квакающие звуки, пугающе похожие на те, что издавал мой дед за несколько дней до того, как умер от рака легких.

Те истории, которые читал мне папа о героях, противостоящих своим страхам, — единственная причина, по которой мне удается заставить себя двигаться. Чайка наблюдает, то нормальным глазом, то пустой глазницей, как я ищу на берегу оружие. Что она видит сквозь эту темную рану? Я нахожу палку, гладкую и теплую, которая приятно лежит в кулаке, и мне хочется быть большим и храбрым, как папа.

Я иду к разбитому тотему, держа палку перед собой, как меч. Чайка отступает, волоча за собой хлопающее крыло и издавая свой пыльный ракообразный квакающий звук.

— Я знаю, кто ты, — уверенно говорю я чайке. Она издает рвотный звук и смотрит на меня со злобным голодом. — Ты — злой дух. Вот почему ты напал на тотем.

Я не упоминаю, что пока он здесь, сражается со мной, он не может причинить вред маме и папе. Если я смогу восстановить тотем достаточно сильным, возможно, он вообще не сможет нас беспокоить. Но как сделать тотем сильнее?

Я вспоминаю музей, индейцев и ацтеков. Была ли там какая-то подсказка? Там были фотографии индейцев, исполняющих ритуальные танцы. Может, это поможет? Я не знаю танцев, но, возможно, это не имеет значения. Может быть, важно само намерение. И тут в памяти всплывают ацтеки. Они были могущественны. У них была одна из самых больших империй в мире, большие ступенчатые храмы-пирамиды, и они практиковали кровавые жертвоприношения.

Вот мои ответы. Пирамиды и кровь.

Я выкапываю траншею вокруг кучи песка, на которой стоял тотем, и использую песок из нового рва, чтобы построить центр. Я пытаюсь придать ему форму ацтекской пирамиды, но песок не выдерживает ступеней, которые я хочу вырезать в боковой части. Я останавливаюсь на большой пирамидоподобной куче. Лучше уже не получится. Гниющая рыбья голова вновь устанавливается на палку с человеческим телом и закрепляется на вершине. Наконец, я выкапываю траншею, соединяющую ров с озером, и наблюдаю, как ров заполняется илистой водой.

Закончив строительство пирамиды и рва, я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь острого, не сводя глаз со злой чайки-духа. Она стоит, покачиваясь, словно в такт тихой музыке, и наблюдает за мной с безопасного расстояния. Ждет. Иногда она издает тихий стон или квакает в отвратительном гневе. Она не осмеливается вступить со мной в схватку и, возможно, начинает понимать мой план.

Одна из раковин толщиной с чашку идеально подходит. Я разломил ее пополам, и край оказался достаточно острым. Порезаться оказалось сложнее, чем я думал. Я не столько режу себя, сколько пилю большой палец до крови. Жжет нестерпимо, но я не плачу. Неужели так чувствовал себя отец, проглатывая боль и слезы, потому что есть что-то более важное, что нужно сделать? Вот что значит быть взрослым? Когда он содрал кожу, чтобы показать мне кость в голени, он пытался меня чему-то научить? Эта мысль пугает меня своими последствиями.

Я капаю столько крови, сколько могу, на голову и тело рыбы. Несколько капель падают в ров, и кровь смешиваясь с мутной водой впитывается в песок.

Я напеваю и танцую вокруг пирамиды, перепрыгиваю через ров и мыслено наполняю тотем своим желанием защитить семью, когда мама зовет меня на ужин.

Перед уходом я хмуро смотрю на злую птицу-духа и думаю, будет ли мой тотем достаточно сильным? Чайка смотрит на меня пустым глазом, и я чувствую, как по позвоночнику струится что-то похожее на холод.

В коттедже папа раскинулся на диване и потягивает из пузатой бутылки Labbatt's Blue (Канадское пиво). Его голень туго обмотана белыми бинтами, но сквозь них просочились маленькие пятнышки ярко-красной крови, запятнавшие их хрустящее совершенство. Я показываю маме порез на большом пальце, и она закатывает глаза, идет накладывать мне пластырь.

— Весь в отца — говорит она, и я чувствую, что сейчас лопну от гордости.

За ужином папа проглатывает пару белых как мел таблеток, запивая их пивом, гамбургерами и салатом. Мама, с длинными волосами, убранными назад, смеется над нами обоими, называя нас "ее неуклюжими мужчинами".

После, пока мама перевязывает папину ногу, я выскальзываю на улицу. Воздух теперь пахнет по-другому. Прохладой. Ветерок с пляжа смешивается с запахом маминых гамбургеров. Солнце садится, и ступени выглядят темными и пугающими. Деревья, покачиваясь, как спящие гиганты, нависают там, где раньше они просто давали тень. Внезапно идея улизнуть, чтобы отважно встретиться со злым духом-чайкой, становится куда менее заманчивой.

Через минуту поисков Проспект оказывается лежащим под крыльцом. Он все это время наблюдал за мной.

— Эй, дружок! — шепчу я, — хочешь пойти на пляж?

Его уши навострились, а темные глаза устремились к закатному небу.

Я говорю своим самым лучшим голосом.

— Это будет интересно для собаки! Пойдем, Проспект. Пойдем на пляж.

Он выползает из-под крыльца и стоит, глядя на меня, лениво виляя хвостом. Ждет. Я закатываю глаза и несколько минут чешу его за ушами. Когда я останавливаюсь, хвост виляет чуть быстрее, но он все еще хочет чего-то еще. Я говорю:

— Черт побери, собака, — как всегда делает папа, когда он раздражен, но не очень зол, и крепко обнимаю ее. Мои руки лишь наполовину обхватывают его массивную грудь, но теперь он счастлив и спускается за мной по ступенькам. Когда Проспект со мной, легче быть храбрым.

На пляже я вижу, как солнце садится прямо на озеро. Оно похоже на тонущий желтый шар, медленно раздавливающий Мичиган.

Мой тотем был повержен, и я познал момент страха и сомнений. Он оказался недостаточно сильным, чтобы противостоять магии духа злой чайки. Рыбья голова от тотема лежит неподалеку. Но тут я замечаю маленький знакомый комочек, неподвижно лежащий в том, что осталось от рва. Я крадусь вперед, а Проспект идет следом, опустив голову и принюхиваясь к мокрому песку.

Это чайка. Мертвая, утонувшая во рву. Тельце утонуло, наполовину прикрытое песком, обвалившимся с боков моей пирамиды, которую подмывает озерная вода. Но голова чайки плавает, кивая в такт небольшим волнам, которые бьются о берег и посылают потоки воды вверх по траншее ко рву.