А в это время в Париже, за сотни километров от места дислокации злодеев, известный психиатр Мегаполиса Борис Рубинштейн пребывал в заслуженном отпуске. Будучи в общем-то в безопасности, он тем не менее снял номер в гостинице на самом краю города, в тишайшем переулке и почти не выходил на улицу. Смотрел телевизор, читал новости в интернете, связывался с семьей, что осталась на родине, и невольно попивал поначалу вино, а затем и более крепкие напитки.
Гулять по столь любимому им Парижу почему-то совсем не хотелось. Хотя нет. Причина была. И тревога была не напрасной. Ибо в один из вечеров, когда Борис разговаривал с любимой доченькой Норой по видеосвязи, неожиданно на экране развернулось окно, целиком заслонившее окно, по которому он лицезрел дочь. В окне показался силуэт мужчины с маской на лице — каким-то черным чулком. И показавшийся знакомым голос произнес следующее:
«Ну что, медицинский урод, вот мы с тобой и встретились. Время, как говорится, подводить итоги. Или платить по счетам. Как ты на это смотришь? Нравится тебе, сучий сын, такой расклад или нет?»
Онемевший Рубинштейн почувствовал, как что-то теплое вытекает в его трусы.
«Ты сейчас вспомнишь, гнида, меня. Как видишь, упрятаться в переулке Парижа от меня невозможно. Я вездесущ. Ты думал отдохнуть. Так я устрою тебе отдых. Благодари судьбу, что не повез с собой своих домочадцев. Иначе бы и они, невиноватые, за тебя пострадали. А так им придется лишь оплакивать твою душу. Ну, ты не вспомнил меня, подлец? Сделай уж одолжение и вспомни, как ты издевался надо мной в казематах моего папаши. Как ты колол мне через каждые четыре часа нейролептики, как оставлял голого, прикрученного к жесткой кровати в холодном боксе, как не давал еды и питья. Как твой пациент мочился из-за этих поганых лекарств под себя, а ты посылал санитаров бить его за это? Вспомнил, гад? Да, я сын Президента, моего самоуверенного, а на поверку бессильного идиота папаши, который теперь получает от меня все то, что заслужил. Но, согласись, и он не давал тебе конкретных распоряжений так надо мной издеваться. Ты, образина, четыре месяца томил меня в душном боксе без человеческого общения, пробуя задушить во мне лекарствами все человеческое. И я прикинулся, что покорился тебе. Я стал овощем. Но только в твоих глазах. Твой многолетний опыт тебе не помог. Я по-прежнему здоров, энергичен и деятелен. А главное, я помню все. Буквально, все, что ты со мной творил».
Известнейший психиатр вполне ощущал сейчас, что сидит на мокром.
«Так вот, любезный, я под ледником, и ты об этом догадывался. Иначе бы не прятался, как крот, в номере сутками. Но я тебя вычислил. Посему слушай мою команду. Если не желаешь смерти жуткой и лютой, то раздевайся сейчас же донага. Ты не ослышался, я хочу тебя видеть через экран голым. Минута тебе. Время пошло».
Рубинштейн, поняв, что не до шуток, скинул с себя майку и мокрые штаны и трусы.
