Читаем Ковыль горит онлайн бесплатно

Александр Яковлевич Гольдберг, член КПСС с 1948 года, родился в 1909 году в городе Днепропетровске (бывший Екатеринослав) в семье музыканта. С шестнадцати лет начал самостоятельную жизнь. Работал лифтером, обойщиком, кухонным рабочим, буфетчиком, информатором в Московском областном комитете профсоюза работников кооперации и госторговли. Затем литсотрудником в газетах «Рабочая Москва», «Вечерняя Москва», руководителем литературного объединения в газете «Строительный рабочий». Учился в литературном институте им. Горького. Стихи Ал. Гольдберга печатались в журналах «Молодая гвардия», «Новый мир», «Октябрь», «Огонек» и в ряде сборников Гослитиздата и издательства «Советский писатель». В годы войны работал в газете и в агитбригаде Челябинского тракторного завода. За работу на заводе награжден медалью «За трудовое отличие». В период освоения целинных и залежных земель А. Я. Гольдберг принимал активное участие в выездных бригадах областного отдела культуры и местного отделения Союза писателей. Выпускал агитплакаты, окна сатиры. С 1941 по 1959 год в областном книжном издательстве вышли книги А. Гольдберга «Во имя отечества», «Мужество», «Яшкин папа», «На Уральской земле» (в соавторстве с Л. Татьяничевой), «Союз отважных», «Для тебя», «В той степи глухой», «С добрым утром». В Челябинском театре оперетты шли две музыкальные комедии А. Гольдберга «Партизанка Юлия» и «Соловьиная песня».

Когда мы садились в прицепной вагончик, светило солнце — большое, низкое, медного цвета. Но примерно часа через два небо потемнело, залохматилось. Степь закишела бурыми змеями поземки. Началась вьюга. Тракторист Ракита потерял видимость и был вынужден выключить мотор. Он вошел в вагончик и, стряхивая с себя снег, сердито сплюнул.

— Присохли, бодай его бык. Теперь жди, когда уймется.

В вагончике нас было четверо: трое мужчин и одна девушка — худенькая, кареглазая Леночка Землякова. Леночка окончила среднюю школу, собиралась поступить в институт, но передумала и решила поехать на целину: «вкусить жизни», как она выразилась. В пути Леночка угощала нас шоколадными конфетами, уговаривала попробовать кулебяку с рисом маминого приготовления, взахлеб рассказывала разные смешные истории из своей незатейливой биографии. Говорила она быстро, легко перескакивала от одной темы к другой и, сидя на лавочке, болтала маленькими ногами в белых фетровых валенках.

Нам было весело с Леночкой, и мы с удовольствием слушали ее милый, наивный лепет, который, казалось, никогда не кончится.

Но все испортила вьюга. С первыми ее выхлопами Леночка умолкла, нахмурилась, собралась в комок.

Ракита подошел к ней, буркнул:

— Трусишь?

— Ага! — призналась Леночка.

— А еще на целину собралась. Поди, и в заявлении отбарабанила: «Клянусь! Не боюсь преград, одолею!..» и тому подобное. Так? — повысил голос Ракита.

— Нет, не так! — ответила Леночка, с робостью глядя на выпирающие скулы тракториста.

Ракита вскинул брови.

— Ври!.. Что ж тогда писала?

— Правду писала, что трусиха… Но не хочу быть такой и прошу послать меня на целину для закалки.

Прямые, бесхитростные ответы Леночки обескуражили Ракиту. Он почесал затылок, покачал головой, что-то невнятно прошептал похожее на «Ишь, ты!» и, немного помолчав, протянул:

— Так… так… Ну что ж, закалка — дело хорошее. Вот и начинай закаляться. Застигла вьюга — не бойся. Вагон крепкий, не сдует. А еще лучше — выйди да постой маленько под ветерком. Полезно для закалки.

— Что вы! — замахала руками Леночка. — Ни за что, ни за какие деньги! — и вобрала голову в плечи. — Страшно.

Мы рассмеялись. В это время дверь с грохотом распахнулась, и в вагончик вместе с ветром и вихрем снега влетел заснеженный человек в тулупе. Мы кинулись к дверям, с трудом закрыли их. Человек в тулупе откинул воротник и, едва шевеля посиневшими губами, произнес:

— Беда, братцы. Дозвольте погреться, — мелкими шажками направился к печке-буржуйке, вытянул скрюченные пальцы, потоптался, покряхтел и, щурясь, сказал: — Ну вот и полегчало. Теперь и о деле можно… Беда, сынки. Сани с продуктами опрокинулись. Подсобите поднять.

— Где? — спросил Ракита.

— Метрах в сорока от вас.

— Погоди, дед, утихнет немного, — вмешался я.

— Не можно ждать, — пожаловался коновозчик. — Продукты сгинут. Люди ждут… Уж вы посочувствуйте.

— Ладно скулить, — оборвал его Ракита и обратился к нам: — Собирайтесь.

Лежавший на скамейке пожилой учитель с перевязанной щекой молча поднялся и начал застегивать на себе полушубок. У него был флюс, и он избегал лишних разговоров.

Ракита плотней надвинул на лоб шапку-ушанку, кивнул возчику:

— Пошли, раззява… — и, шагнув к дверям, оглянулся на Леночку. Она испуганно таращила на него глаза и продолжала сидеть.

— Эх, ты, Зайчатина, — покривился Ракита и махнул рукой. — Следи тут за печкой и смотри мне, чтоб не погасла.

Мы вышли. Степь металась и ревела, как раненый медведь. Ветер бил наотмашь. Мы падали, с трудом поднимались, брались за руки и гуськом тянулись один за другим. Наконец из снежной завесы, словно туманное видение, перед нами показалась заснеженная лошаденка…

Это было чертовски трудное дело — искать, откапывать занесенные снегом мешки и укладывать их обратно в сани. Мы двигались, как слепые. От мороза деревенели пальцы. Я наткнулся на мешок с мукой, хотел его потащить, но тот выскользнул из рук, и я упал в сугроб. Встал и — глазам своим не поверил: Леночка! Да! Передо мной была Леночка Землякова.

— Не стойте! Живей, живей! — кричала она дрожащим голосом. — Возьмите мешок спереди, а я с другого конца. Ну, шевелитесь же!

Позже, когда мы вернулись в вагончик, подобревшей Ракита спросил у Леночки:

— А говорила — ни за какие деньги?.. Как решилась?

— Сама не знаю как, — призналась Леночка. — Когда одна осталась, совсем страшно стало… Прямо невозможно страшно… и стыдно. Думала, век себе не прощу… Вот и пошла…

Вскоре вьюга угомонилась, и мы двинулись дальше.

Ночью дороги перемело, и Георгию стало ясно: машина не пройдет. Он зашел к диспетчеру станции, позвонил в совхоз, чтобы выслали трактор, но телефон не отвечал: очевидно, где-то ветром порвало провода.

Георгий обратился к начальнику станции:

— Помогите. Строители на простое, ждут кирпич — каждый час дорог.

Начальник станции развел руками:

— Понимаю, но, к сожалению, ничем помочь не могу. Ни трактор, ни бульдозер в нашем хозяйстве не водятся.

Георгий направился к выходу, но у самых дверей начальник окликнул его:

— Постойте, молодой человек, вспомнил! Полчаса назад я видел бульдозер возле дома Рокшина. Сейчас покажу.

Стоя на крыльце, начальник разъяснил Георгию, как пройти к дому Рокшина, заторопил его:

— Валяйте! Если еще не уехал — ваше счастье.

Проваливаясь в снег, Георгий неуклюже заторопился. Бульдозера у дома не оказалось. Георгий постучал в дверь. Открыл ее мальчик лет пятнадцати. На нем был синий лыжный костюм, пьексы, шерстяная шапочка. На плече, вниз дулом, — охотничье ружье.

— Вам кого?

— К вам товарищ на бульдозере заезжал, не скажешь, когда он уехал, куда?

— Вы про Федю?.. Он недавно уехал. Спешил, даже маму с дежурства не дождался, — ответил мальчик.

— А в каком направлении поехал?

— А вы кто будете? И для чего вам это нужно?

Георгий объяснил. Мальчик досадливо произнес:

— Эх, черт… Собрался на зайца… Ну, ладно. Раз так… Я догоню Федю.

— А на чем? — оживился Георгий.

— На лыжах!

— Орел! Знаешь что? Одолжи-ка мне свои лыжи, я сам поеду. А то вдруг он тебе откажет, а я-то уговорю.

— А вы как на лыжах?

Георгий вытянул большой палец:

— Первый разряд! Армейская тренировка!

— Тогда берите, — ответил мальчик и протянул Георгию стоявшие у дверей лыжи.

Вышли. Мальчик стал объяснять дорогу.

— Федя поехал Тайгинским трактом, вон там… А вы давайте полем. Выедете за тот лесок… Вон, видите? Оттуда совсем близко до деревни Колышки. Мимо нее он будет проезжать. Ясно?

— Вполне! Как тебя зовут?

— Сеня.

— Спасибо, Сеня. Осенью приезжай к нам в совхоз на куличи.

Георгий стал на лыжи, натянул на руки шоферские перчатки с длинными раструбами, оттолкнулся палками и легко взял разбег.

«Отличный темп, — провожая его глазами, подумал Сеня и удовлетворенно заключил: — Догонит!»

Минут через двадцать Георгий уже был в Колышках. От ребятишек узнал, что бульдозер еще не проезжал. Георгий трактом направился ему навстречу и вскоре увидел его.

— Стой, дружок!

Машина громко фыркнула, выбросив синее облачко дыма, и замерла. Из кабины выглянуло худощавое, небритое лицо.

— Чего надо?

— Погоди, дружок, дай отдышаться, — ответил Георгий, с трудом переводя дыхание, и засмеялся. — Догнал все-таки. Не зря в рубашке родился.

— Давай короче, — перебил Федор.

Георгий снял лыжи, влез на гусеницу, коротко рассказал, в чем дело. Федор замотал головой.

— Ничего не выйдет, мне в другую сторону.

— Как не выйдет? Да ты пойми, необходимо!.. — загорячился Георгий.

— Понимаю, — согласился Федор, — но не могу. Трое суток в подшефном колхозе гоняли, карусель в глазах, дома ждут — день рождения у меня. Чувствуешь?

Такой неожиданный довод смутил Георгия, он несколько растерялся, сочувственно протянул:

— Та-ак!.. Ясно! Это хорошо. Сколько стукнуло?

Федор подмигнул и, как по писанному, изрек:

— Пятнадцатого февраля одна тысяча девятьсот тридцать пятого года, по точным данным, в два часа дня появился на свет крикливый мальчуган, которого нарекли Федором. Мальчик рос, ел кашу и воровал в соседском саду яблоки, за что ему часто мылили холку.

— Ишь, ты как! — рассмеялся Георгий. — Поздравляю. А помочь, дружище, все-таки надо. Дело такое, прояви сознательность.

— Брось на сознательность давить, — насупился Федор. — Я тебе по-честному выложил, а ты свое тянешь. В другой раз придется — пожалуйста. Ну… бувай! — и потянул дверь кабины к себе.

Георгий придержал ее:

— Да погоди ты… — и, нахмурясь, спросил: — Ты комсомолец? В армии служил?

— Давай не дури. Слезай, а то слетишь.

Георгий побагровел.

— Ты кого пугаешь? Я из тебя одним ударом лужу сделаю. Поворачивай говорю!

Федор криво усмехнулся и резким толчком ноги сбросил Георгия с гусеницы.

Георгий упал, но тут же вскочил и рывком за ногу вытащил Федора из кабины. Федор занес кулак. Георгий перехватил его руку, сильно сжал кисть. Федор поставил подножку. Оба упали. Катались по снегу и, тяжело дыша, ворчали.

— Поедешь, душа из тебя вон…

— Врешь! Не таких видали!

Стремились подмять один другого и не могли.

— Силен! — процедил Георгий.

— И ты, как бык! — огрызнулся Федор.

Но в голосах уже не слышалось злости, и в обоюдном признании силы было нечто близкое к примирению.

Вдруг, словно поняв друг друга, как по команде, расцепили руки и, отдуваясь, встали.

Федор сплюнул, рассмеялся:

— Вот так день рождения! Устроил… шило тебе в пятку, — и пошел к бульдозеру. Георгий за ним:

— Пойми, будь человеком… Мы заплатим, не пожалеешь.

— Нужен ты мне со своей платой, — огрызнулся Федор и, не оглядываясь, неожиданно пробурчал: — Ну, садись, липучая душа. Куда везти?

— К станции, а оттуда в совхоз, — обрадовался Георгий, входя в кабину.

Ехали молча. Георгий сиял, а Федор хмурился, представляя, как соберутся дома гости, как будет беспокоиться мать, думая, что с ним случилось что-то страшное…

Со станции Федор позвонил на стройку, предупредил, что задерживается, и просил сообщить об этом домой. А Георгий заскочил в продуктовый магазин, сделал кое-какие покупки и, подойдя к поджидавшему его Федору, сказал:

— Ну все, давай на Чекменский большак…

Поехали. Федор бульдозером расчищал путь, за ним вел трехтонку Георгий; сзади пристроилось еще несколько машин с железом, с тракторными деталями, с продуктами. Ближе к полудню Георгий остановил машину, на лыжах догнал Федора.

— Вылезай!

— Зачем? Взять реванш хочешь?

— Да, реванш. А ты уже струсил?

— Струсил?! Милок, ты имеешь дело с боксером второго разряда.

— Второго — не первого. Вылазь и пойдем к моей машине, на случай, если кто кого прикончит, чтобы сразу и транспорт под рукой — на кладбище свезти.

— Ценное предложение, — пошутил Федор.

Пошли. Навстречу выскочили из машин несколько шоферов и стройная девушка в мужской, сползавшей на маленькие светлые брови шапке. Забросали вопросами:

— Что случилось?

— Почему встали?

— Мотор отказал?

— Все в порядке, товарищи! — улыбнулся Георгий. — А дело вот в чем, — и кивнул в сторону Федора. — Сегодня этому типу… то есть пятнадцатого февраля, по точным данным, в два часа дня появился на свет божий задиристый мальчик, которого нарекли Федором… Так, кажется?

— Ну так, — недоумевая, ответил Федор.

— По этому поводу, — продолжал Георгий, — давайте поздравим его и по маленькой выпьем. Я прихватил шампанского, сушеные абрикосы. Кружка у кого найдется?

— Даже стаканы! — звонко воскликнула девушка. — Как раз везу посуду в чайную.

— Совсем хорошо! Тащи их сюда.

Прошло еще несколько минут, и Георгий тоном старого приятеля провозгласил тост за Федора.

— Федька — настоящий парень, — сказал он, — комсомольская душа! Мать пироги напекла, гости… А он, раз надо… Сами видите. Выпьем же за его долголетие, — и забасил раскачиваясь: — Мно-гая лета!..

— Мно-гая лета, — подхватили, смеясь, шоферы, а девушка сняла с себя красное пуховое кашне и накинула его на шею Федора.

— Это от меня в подарок, а приедем в совхоз — торт преподнесем с кремом. У нас мировой кондитер. Из Москвы.

Они встретились глазами.

— Как вас зовут? — спросил Федор.

— Варя. А что?

— Спасибо, Варя. Спасибо и вам, товарищи, — произнес Федор и с напускной строгостью обратился к Георгию: — А с тобой, черт, я еще рассчитаюсь. — И толкнул его в бок. — Едем! Там ждут!

Ослепительно светило солнце. Снег переливался, сверкал, выглядел празднично, нарядно. Впереди появлялись березки, тонкие, стройные, красивые. И, глядя на них, Федор почему-то подумал о Варе: «Чудна́я дивчина. Кашне… торт…» — и засмеялся, щуря от солнца глаза.

Мы сидим на холме, обедаем и глядим на горящую степь.

Наш бригадир Володя Логинов говорит:

— Однажды я видел, как лес горел, — страшно! Казалось, деревья встают на цыпочки и стонут, как живые люди… А тут ничего, даже приятно: ковыль — сорняк, кому он нужен. А пепел от него — земле польза.

Учетчица Сима Рощина, которую за тонкую косичку ребята называют «хвостик», не согласна с Володей.

— А мне жалко, то есть печально как-то, — возражает она. — Ковыль шелковистый, веселые метелочки… и вдруг… Конечно, хлеб главное, но и ковыль… красиво!

Тракторист Глеб Гончар смеется над Симой:

— Святая наивность! Сентиментальная барышня тургеневской эпохи: «жалко»… «печально»… «красиво»… Запомните, мамзель, — поучает он, — революция требует жертв. Ковыль в степи — старина-матушка. А хлеб в степи — будьте здоровы! Новая страница истории!

— Тра-та-та! — передразнивает-его Сима, задетая за живое.

— Вам, Глеб, не трактористом, а агитатором больше подойдет. А насчет мамзель, так, во-первых, не мамзель, а мадмуазель, а во-вторых, глупо!

— Кому сколько отпущено, мадмуазель, в мудрецы не лезем, — с иронией и нажимом на последнем слове отвечает Глеб.