Читаем Искатель, 2004 №4 онлайн бесплатно

Мы начинаем публикацию цикла произведений на криминальную тему под рубрикой «Преступные хроники». Весь цикл будет состоять из нескольких десятков сюжетов. В ближайших номерах вас ждет встреча со следующими произведениями:

1) «Как украсть Мону Лизу» — история знаменитой кражи из Лувра творения Леонардо да Винчи;

2) «Локон Шарлотты Корди» — убийство Жана-Поля Марата;

3) «Салтычиха» — жизнь и смерть Дарьи Салтыковой, брошенной по приказу Екатерины Великой в монастырское подземелье;

4) «По прозвищу Каин» — Иван Осипов, знаменитый российский разбойник, мошенник и сыщик в одном лице;

5) «Принцип Гаврилы» — убийство Гаврилой Принципом эрцгерцога Фердинанда, которое стало прологом к Первой мировой войне;

6) «Кровавая купель графини Батори» — Эржбета Батори, стремясь сохранить молодость, купалась в крови девственниц;

7) «Пришествие Дракулы» и др.

Сегодня мы открываем цикл сюжетом об убийствах, которые, по предположению сыщиков, навеяны романом Ф. Достоевского «Преступление и наказание».

В комнате было накурено. По причине сильных морозов и лености истопников Московского окружного суда окна какую неделю держали закрытыми. Казалось, сизые облака табачного дыма навсегда останутся под высоким дурно побеленным потолком. А если не навсегда, то уж по крайней мере до весны, календарного наступления которой ждать еще было две недели.

В томительном ожидании, когда пристав позовет их в зал, присяжные дружно курили и коротали время за разговорами.

— Что это вы изучали? — спросил присяжный заседатель Николай Дмитриевич Варенков.

Человек, только что отложивший журнал, снова взял его в руки:

— Изволите видеть, «Русский вестник». Издание господина Каткова.

— Понимаю, — заулыбался Варенков. — «Преступление и наказание». Читали-с. Неужто и вы пытаетесь, так сказать, нащупать связь?

— Именно, — согласился Александр Никодимович Дурекс. — И знаете, нащупывается связь-то. Видна, образно выражаясь, невооруженным глазом. Там — студент, и у нас — студент. У Достоевского — ведьма-процентщица, коллежская секретарша; у нас — отставной капитан-ростовщик, домосед и нелюдим. В романе Раскольников, того не желая, младшую сестру старухи убивает, Лизавету, которой старая карга чуть палец не отгрызла; наш Данилов — служанку бессловесную.

— Что это вы, уважаемый Александр Николаевич, «наш» да «у нас»? — скривился Варенков. — Как-то даже неловко… Не мой он и не ваш. Он сам по себе! Душегуб! Да и различий между Раскольниковым и Даниловым больше, чем схожести. Ну сами посудите. Раскольников из Санкт-Петербурга, а Данилов — московский. Родион Романович жил один в тесной, дай бог памяти, «похожей на гроб» каморке в доме Шпиля у Сенной площади. Алексей же Николаевич обитал с родными во вполне приличной квартире. И невеста у него была — m-le Алябьева из известной московской семьи Соковниных. Раскольникова по бедности исключили из университета. Данилов учился на юридическом факультете и не бедствовал. И натуры у них разные! Данилов у госпожи Соковниной, будущей своей родственницы, дорогущие серьги украл. Раскольников чахоточного товарища выхаживал, а затем двоих детей из горящего дома вынес.

— Что это вы так горячитесь, Николай Дмитриевич? — удивился Дурекс. — Будто о родных аль знакомых говорите. Ну да это ваше дело. Но согласитесь все ж таки, что убийцы — и тот, и другой. Вот главное!

— Нет! — покачал головой Варенков. — Я, когда роман читал, тоже думал поначалу, что в убийстве все дело. Потом сообразил: нет! Не в преступлении закавыка, а почему решились на него Раскольников и Данилов. Тот, в романе, думал, что разок преступит закон, а дальше будет жить праведно, людям помогая, и тем грех свой искупит. Шальные мысли, новомодные… Сам потом это понял и раскаялся, и покаялся. Данилов же исключительно из корысти действовал — вину за собой знает, а не признает!

— Не буду спорить, — примирительно проговорил Дурекс. — Я сейчас о другом размышлял. Первые-то главы книги в самом начале января прошлого года вышли, а убийство Данилов двенадцатого совершил. Так вот вам вопрос: уж не произведение ли господина Достоевского студента Данилова на преступление сподвигло? А потом уже господин писатель кое-что прямо из жизни, из обстоятельств убийства капитана Попова и служанки его Нордман в свою книгу перетащил. Ну-с, как вам задачка?

Варенков задумался, но через минуту-другую просветлел лицом:

— Нет, не выходит по-вашему. В январском выпуске журнала, даже если предположить, что он побывал в руках Данилова, о праве на убийство лишь общие рассуждения. Само преступление — в февральском выпуске. Думаю также, что не было нужды Достоевскому на московское злодейство оглядываться, да у него к тому времени и роман-то наверняка был готов, просто печатался частями. Но в чем вы правы, Александр Никодимович, так это в том, что сюжет свой Федор Михайлович из жизни зачерпнул, будто воду горстью. Помните дело Герасима Чистова? Ну, купеческого сына, зарубившего двух женщин и похитившего ценностей на десять тысяч рублей с лишком? В октябре тысяча восемьсот шестьдесят пятого это произошло, за несколько месяцев до начала публикации романа. Не сомневаюсь, знал о том случае Достоевский. А студента, который решился разбить почту и почтальона ограбить, помните? Тогда же случилось. Да о чем говорить, зачем ходить куда-то?! Родственник господина Достоевского, профессор Неофитов, с положением человек, с состоянием, а поди ж ты: у престарелой тетки, купчихи Куманиной, занял пятнадцать тысяч рублей под залог трех поддельных билетов лотерейного займа!

— Любопытные вещи вы говорите, — покачал головой Дурекс. — Не знал… Спасибо, что просветили. А я уж, каюсь, черт-те что подумал. Даже сатану, и того поминал: уж не по его ли наущению господин писатель за такой сюжетец взялся?

— Ну, думать никогда не вредно, — засмеялся Варенков. — А про Достоевского я вам так скажу, батенька. Не от дьявола его всеведение, как некоторые шепчут, — от Бога! Помяните мое слово, его еще пророком и гением величать станут.

— Ну, это вы хватили, — с сомнением поджал губы собеседник. — А впрочем, чего только в России не бывает? Все бывает. Как полагаете, Николай Дмитриевич, в два дня с делом Данилова управимся?

— А это зависит от того, насколько красноречив будет господин Громницкий.

— Разве он обвинителем назначен?

— Он самый. И сдается мне, Громницкий рассусоливать не станет, а будет сразу из всех калибров палить. На дворе какой год? Тысяча восемьсот шестьдесят седьмой. Какой день? Четырнадцатое февраля. А шестнадцатого у тещи Громницкого именины. Он ее страсть как боится. Говорят, во хмелю как-то даже прибить грозился. Но это пустое. Теща его хоть и с придурью, зато с состоянием. Громницкий на него виды имеет, так что ссоры не ищет. А уж о том, чтобы именины пропустить — теща его их широко отмечает, по-замоскворецки, по-купечески, с утра самого, — о том и речи быть не может. Короче, поспешать будет обвинитель, так что в два дня уложимся, верное слово.

— Тоже сюжет, однако, — усмехнулся Александр Никодимович Дурекс. — Возьмет да и убьет.

Дверь комнаты открылась. Клубы дыма качнулись от сквозняка.

— Господа, — объявил судебный пристав. — Прошу в зал.

Присяжные заседатели зашевелились, поднялись и гуськом вышли в коридор. Помня о достоинстве, они старались не спешить и все же спешили. Их подгоняло нетерпение и любопытство: суть дела им была известна, но подробности обещали быть куда как интереснее.

Полковник Беловзор нуждался. Что не удивительно при такой страсти к карточной игре. Иногда удача ему улыбалась, но чаще он проигрывался в пух и прах. А карточные долги священны! И тогда Беловзор шел к ростовщикам…

Среди московских процентщиков полковник пользовался дурной славой — уж больно буен! Денег не возвращает, а заклад назад требует, да еще стращает, кричит. Многие, раз обжегшись, отказывали Беловзору в услуге — себе дороже выйдет, так что полковнику приходилось постоянно искать новых людей, готовых принять у него фамильные драгоценности в обмен на деньги и клятвенное заверение выкупить заклад точнехонько в срок.

В очередной раз проигравшись, наутро полковник сначала схватился за раскалывающуюся с похмелья голову, а потом за газету. Там, среди знакомых объявлений и знакомых имен процентщиков, он обнаружил одно новое.

— Попался, голубчик! — обрадовался Беловзор.

В тот же день полковник заложил у ростовщика золотой перстень с оговоренным условием, что тот будет выкуплен через месяц — 15 января 1865 года.

— Маловато, — пробурчал он, недовольный тем, что процентщик дал за перстень 600 рублей, тогда как полковник рассчитывал на 800.

— Неволить не буду, — сказал в ответ отставной капитан Попов, только что принявший заклад.

Он потянулся к шкатулке, куда только что убрал перстень, но был остановлен Беловзором:

— Ладно. Договорились.

Небрежно сунув ассигнации в карман и одарив Попова презрительным взглядом, полковник величаво удалился.

Через месяц гонору у него поубавилось. Денег не было, но и перстень терять не хотелось. Так что не оставалось иного, кроме как ехать к Попову и просить об отсрочке.

В Средне-Кисловский переулок, где в доме Шелягина проживал отставной капитан, полковник отправился не один, а с прислуживающим ему мальчиком-сиротой. Поступил он так на случай, если Попова не окажется дома. Вот мальчик ему счастливую весть — день в запасе! — и принесет. А он его в пролетке подождет, нечего ему, полковнику, попусту ноги бить.

К пролетке мальчик подбежал с перекошенным лицом. Губы его тряслись, и выпытать у него, что такого страшного-ужасного он увидел, было решительно невозможно. Пришлось Беловзору, тяжело и недовольно вздохнув, самому идти разбираться.

Дверь квартиры была открыта.

— Ох, ты! — выдохнул полковник, увидев скрюченное женское тело в луже загустевшей крови. И пованивало уже изрядно…

Беловзор прикрыл дверь и отправился на поиски частного пристава.

Час спустя прибывшие на место происшествия полицейские и следственные власти обнаружили в квартире еще один обезображенный труп. По заключению участвовавшего в осмотре врача, раны были нанесены частью тупым, частью режуще-колющим оружием. На трупе служанки Марии Нордман их было 21, на трупе ее хозяина — 24. Так и было отмечено в протоколе.

Согласно требованиям, введенным после недавней судебной реформы, в протокол были занесены и результаты исследования помещения, ставшего ареной двойного убийства.

Кровь была везде: на полу, на стенах, на простынях и подушке в спальне, на ручке двери и перилах лестницы, ведущей на второй этаж, в кабинет. Даже на одном из двух стаканов с остатками пива, даже в полоскательной чашке под краном самовара!

— Неаккуратно «работал», — бодрясь и прикрывая этим бодрячеством свою растерянность, отметил молоденький полицейский, впервые столкнувшийся со столь жестоким преступлением. — Искал что-то.

— Знамо, что, — снисходительно откликнулся стоявший у двери частный пристав, чего только на своем веку не повидавший.

Действительно, учиненный разгром, вывернутые ящики комода и стола, сброшенная на пол одежда, оброненная пятирублевая бумажка ясно свидетельствовали о мотиве преступления: убийцу интересовали деньги, кредитные билеты и драгоценности. Все это должно было быть в квартире ростовщика и ничего этого не было.

Довольно быстро выяснились день и час, когда произошло убийство.

В спальне Нордман на подоконнике стояли два пузырька с лекарством, отпущенные ей 12 января в арбатской аптеке Кронгельма. Отрывной календарь в кабинете Попова также показывал это число. А допрошенный дворник сообщил, что обычно бравшая по ведру в день служанка Попова 13 и 14 января к водовозу не выходила.

Точное время убийства — 6 часов 43 минуты — показывали заведенные, но отчего-то остановившиеся часы в кабинете. Призванные для консультации часовые мастера заявили, что остановиться они, в силу примитивности конструкции, могли от любого толчка.

— Например, при падении тела и последующем сотрясении пространства? — уточнил молоденький полицейский.

— Естественно, — ответили часовщики.

Следствию оставалось ответить на один, но главный вопрос: кто убийца?