Читаем Искатель, 2006 №6 онлайн бесплатно

Всеволод Васильевич Слепаков, немолодой, но вполне дееспособный человек, всерьез подумывал просидеть за служебным столом оставшуюся жизнь. Однако тут его и вызвали в кадры.

Старшим кадровиком был давний знакомый Слепакова с забавной фамилией Балетный.

— Вот чего… Всеволод Васильич, — вкрадчиво, как уличный дистрибьютор, произнес кадровик. — Надо бы тебе отправиться на заслуженный отдых.

— Почему?! — огорчился и возмутился Слепаков. — Мне еще лет восемь до…

— Ну и что же, что до… — прервал его Взлетный. — Такая произросла ситуация. Нет, ты не совсем уйдешь. Мы тебя оставим внештатным инструктором. И не без материальной поддержки. Чего ты надулся, как клизма?

— Я к директору пойду…

— Он в курсе. Хотя директора теперь нет, а есть совет директоров. И вообще, чего ты на меня обижаешься? При чем тут я? — скучливо простонал кадровик. — Не шебуршись, Всеволод Васильич. Уладим.

— Что значит «уладим»? А пенсия?

— А пенсию получишь сейчас, как будто ты майор по выслуге лет. «Радуйся, приятель! Забыл, что после светлых дней гроза бывает?..» — Балетный слыл любителем оперы и, заканчивая разговор, пропел скрипучим козлетоном что-то германновское из «Пиковой дамы».

Слепаков превратился в пенсионера по выслуге лет, а раз в месяц заезжал на прежнее место работы инструктировать то, в чем он и сам ничегошеньки не кумекал. Денежки за это все-таки капали (мизерные, конечно), пенсия шелестела еле терпимая, и жена Слепакова, Зинаида Гавриловна, второй год вместо музучилища работавшая в Салоне аргентинских танцев, сказала:

— Наплюй, Сева, дыши воздухом. Воздух у нас экспортного качества. Недаром на месте Троице-Лыковского церковного комплекса французы хотели казино отгрохать. Не выгорело у них. Батюшки отбились.

Зинаида Гавриловна, несмотря на несколько ленивую, словно бы купеческую полноту, на самом деле отличалась активным характером. А уж хозяйка была великолепная: все в однокомнатной их квартирке блестело и сверкало. То же самое торжествовало в приготовлении вкуснейших (хотя и экономных) кушаний. Слепаков к жене относился снисходительно, а в некотором отношении с особым пристрастием. Попросту, любил пенсионер по выслуге лет свою моложавую миловидную жену.

Иногда, по выходным (график их был скользящий), Зинаида Гавриловна уезжала с ночевкой куда-то под Барыбино к двоюродной сестре. Всеволод Васильевич с нею никогда не ездил. Он одиноко гулял вдоль Москвы-реки и водохранилища, опасливо сторонился пробегавших по прогулочным маршрутам бультерьеров и кавказских овчарок, а на их беспечных хозяев бросал взгляды, полные откровенной злости.

«Раньше всякий алкаш с утра делом занимался. Бутылки собирал, контейнеры мусорные обыскивал, — думал раздраженно Слепаков. — А теперь, ишь ты! Рожа перекошена, руки дрожмя дрожат, в горле ни росинки, а он собачку выгуливает. Ничего не поделаешь: и у бомжей, и у собак права человека. Даже убийцам… дали кое-какие права».

Тут что-то крайне неприятное, словно внезапный укол в предсердие, ощутил Слепаков. Стало ему нехорошо, и показалось, что из темного угла мелькнули чьи-то глаза, закатившиеся под лоб и безжизненные…

По отношению к такому современному занятию, как обыскивание контейнеров, у Слепакова в голове отпечаталось свое четкое и нерушимое мнение. Сплетни, будто профессора, доктора наук и бывшие руководители номерных заводов роют от нищеты в мусоре, он твердо считал ложью. Дело в том, что ближайший сосед Слепакова по лестничной площадке Евгений Куприянович Званцов являлся именно профессором и доктором наук, специалистом в какой-то прикладной области физики. И целый десяток лет, промелькнувший после выступления народного лидера с танка, сосед Слепакова никогда не приближался к мусорным контейнерам. Он постоянно работал в научных центрах Японии, Австрии, скандинавских стран и прилетал к жене и сыну лишь на недельный срок по поводу празднования Нового года.

Зеленые купюры с физиономией американского президента профессор высылал семье аккуратно. Вследствие чего жена Званцова, Фелия Сергеевна, оставила должность в своем угасающем НИИ. Она полюбила проводить время с бывшими школьными подругами, просматривая (при употреблении джина с тоником) видеокассеты довольно сомнительного содержания.

Все эти красочные детали Слепаков узнал от своей супруги, перед которой исповедовалась профессорша Званцова.

Живущих в двух других квартирах на его этаже Слепаков не знал, да и знать не хотел. Одна квартира (тоже однокомнатная) числилась за какой-то пожилой теткой, проживавшей в Томилино у дочери, но площадь свою почему-то не сдававшей. Вторая квартира, наоборот, — сдавалась постоянно меняющимся, почти невидимым съемщикам, которые тишайшим образом исчезали из дома в предрассветной мгле, а ночевать слетались поздно и беззвучно, как летучие мыши. Чем они занимались — может быть, печатали сотенными доллары? Неизвестно.

После выхода на преждевременную пенсию Всеволод Васильевич часто чувствовал опустошение и болезненную тоску. Навязанная ему праздность, вместо привычных, добросовестно исполняемых обязанностей, будто погружала его в состояние душевной дремоты, в какое-то пустоцветное прозябание.

Итак, отставной сотрудник спецпредприятия Слепаков предпочитал теперь гулять летом вдоль речного бетонного обрамления, глядя на противоположный берег с его массой алюминиево-блестящей, вскипавшей под ветром ивовой листвы, на старые сосны Серебряного Бора, на цветные паруса одноместных яхточек, на утку с желтенькими утятами, на крикливых красавиц-чаек, на стремительно скользящую по водной поверхности, словно плавная стрела, академическую восьмерку, равномерно взмахивающую веслами под матерный аккомпанемент сопровождающего на моторке тренера, на дельтапланы с парашютиком и винтовым устройством, жужжащие над водохранилищем, на всю эту прелесть лесистых зеленых склонов, неба, солнца и облаков — и временно успокаивался, если не наваливалась чрезмерная жара или не возникали молодежные компании с их гортанными воплями, пивными бутылками и дикарской музыкой.

Утром, спустившись на первый этаж, Слепаков обычно здоровался с дежурной по подъезду (консьержкой) пенсионного возраста Тоней. Опухшая и оплывшая, будто после длительного запоя, Тоня тискала у себя на груди черного желтоглазого кота. Кот отчаянно и безуспешно вырывался, жалобно мяукал и противно бурчал.

— Ах ты, красавец мой, любименький мой, сыночек! — темпераментно восклицала консьержка, продолжая тисканье. — Чем ты недоволен? Нажрался рыбы с блинами, паразит, да теперь и царапаешься? К кошкам, к невестам своим рвешься? Я те задам, бабник! Я те задам, паскудник! Всё убежать хочет, — с весело-оживленным лицом сообщала Тоня солидному Слепакову, проявляя профессиональную приветливость, хотя на зарплату ей Всеволод Васильевич денег не давал из принципа. А на вывешиваемый Тоней лист «неплательщиков» не обращал внимания.

— Тоже мне, дежурная… — саркастически фыркая, говорил наш бескомпромиссный герой жене. — То с котярой блохастым возится, то с бабками на скамейке языком чешет. То ее часа по два вообще нету. Обедает, видите ли, со своим хрычом… А по ночам вместо нее в кабинке какой-то черномордец дежурит.

— Черноморец? — не поняла Зинаида Гавриловна.

— Не черноморец, а незаконный мигрант. Может, душман или моджахед. Вот взорвет нас тут в один прекрасный день…

— В ночь, — поправила жена.

— Ну, в ночь, тебе от этого легче? — сердился бывший сотрудник спецпредприятия. — Будут потом твои фрагменты тела собирать, тогда узнаешь…

— Избави Господи и помилуй! — замахала на мужа вальяжной ручкой Зинаида Гавриловна, склонная к молитвенным восклицаниям, заходившая иногда в церковь Успения Божьей Матери поставить свечечку и кротко повздыхать.

Как-то Слепаков спросил у консьержки Тони про ночного дежурного азиатского происхождения.

— Да-к они тута везде дворниками работают, — объяснила всезнающая Тоня Слепакову. — А энтот спит себе ночью в дежурке, не просыпается.

— Ну да, польза большая. Узбек он, что ли?

— Тажди… кистанец, — сморщила в напряжении лоб консьержка Тоня. — Как кинотеатр у нас в Строгине называется «Таждикистан», так и его, значит, зовут. Тута теперь у нас по магазинам армяны, на рынках азебар-жаны…

— А таджики дворниками? И ничего? Честно трудятся?

— Плохого не скажешь, укуратные.

Слепаков плюнул себе под ноги (это проявление недовольства стало его привычкой) и зашагал по своим делам.

Кроме Званцовых и консьержки Тони, проживавшей этажом выше, Слепаков замечал еще одного жильца в своем подъезде. Этот тип бегал трусцой в любую погоду и независимо от времени года в полинявшей футболке, тренировочных брюках и вязаной лыжной шапочке. Бегал, разумеется, в оздоровительных целях. Изредка сталкиваясь с Всеволодом Васильевичем, пропотевший в жару, вымокший под дождем или задубелый от мороза, спортсмен-любитель вежливо произносил «добрый день», на что Слепаков отвечал осторожным «здрасьте». Он вообще недолюбливал всяких эксцентричных граждан, и к тому же не нравилась ему кривая ухмылочка, которой сопровождалось приветствие бегуна.

Жил бегун прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы (он был примерно одного возраста с Всеволодом Васильевичем), ни каких-либо сторонних посетителей не наблюдалось.

«Фотография довольно противная», — констатировал в уме придирчивый Слепаков, считавший себя мужчиной видным и интересным. Иногда слышалось, как сосед внизу гулко чихал, пользовался душем и туалетом, но особенно привлекало супругов Слепаковых некое примечательное явление. Примерно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, когда Слепаковы укладывались спать, снизу, из находившейся под ними квартиры, доносился звонкий металлический звук. Длился звук не более нескольких секунд и передавался явно по трубе центрального отопления. Особого недовольства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «опять брякает чем-то, черт бы его взял»), но было все-таки любопытно.

Разъяснил это явление год назад прилетавший на новогодний роздых профессор Званцов.

Случайное упоминание Всеволода Васильевича о нижнем соседе вызвало у научного гастролера ехидный смех:

— Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию. На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.

— Для чего? — удивился Слепаков.

— Не вникаешь… Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус — полезно для выживания. А если плюс без минуса…

— То что?

— То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так гарантия.

Остроумный доктор наук похлопал Слепакова дружески по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня взмыл на «Боинге» куда-то, в Бельгию, что ли.

Слепаков, погогатывая, рассказал о заземляющемся бегуне супруге. Зинаида Гавриловна всплеснула руками и расширила и так большие, красивые глаза. Жизнь их текла относительно спокойно, изредка усложняясь из-за реформаторских нововведений, дефолтов, терактов, инфляции, скачков цен на картошку и колбасу и бесконечных сообщений по телеэкрану о кровавых преступлениях криминального мира, с которым безуспешно боролась милиция.

Всеволод Васильевич теперь еженедельно покупал популярную оппозиционную газету и прочитывал ее от корки до корки, одобрительно мыча.

И вот произошел случай, давший автору повод окончательно решиться на продолжение этой правдивейшей повести. Началось все с того дня, в который Слепаков отправился на почту получать свою преждевременную пенсию. Получил, подошел к киоску «Роспечать». Достав всю пачечку купюр разного достоинства, выбрал наиболее мятую десятку. Убрал остальные деньги во внутренний карман летней куртки и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому. Ему показалось при этом… показалось ли? Он и впоследствии не вполне мог дать себе в этом отчет.

Ведь столько шатается крутых бритоголовых парняг и наоборот — волосатиков, заплетающих свои бабьи патлы в косицы или делающих из них на затылке шиньон; алкоголиков с синими, багровыми, раздолбанными харями; каких-то подозрительных бородатых мужиков, что-то вынюхивающих и высматривающих кругом; молодых и средневозрастных клерков, в короткорукавных батничках или изнывающих в костюмах и галстуках; православных старушек, торгующих пучками редиски и укропа; нищих (женщин с детьми из Средней Азии, называющихся цыгане-люди) и российских цыган и цыганок, уверенно поблескивающих золотыми зубами и перстнями, продающих почти в открытую наркодозы; полуголодных и полупьяных подростков, всегда готовых на любую свару и драку. Полно было молодых и немолодых женщин и очевидных пенсионерок в джинсах, брюках, шортах, трусах, обтягивающих до абсолютного беспредела ягодицы и прочие неудобоназываемые места углублений и промежностей, причем без учета не только возраста, но даже веса и телосложения. И с обнаженными почти до лобка животами. «Голопупые дуры» — называл их про себя Слепаков.

Однако ему нравилась (парадоксально его отношению к новейшей морали) откровенность некоторых юных девиц, накидывающих на себя из-за жары полупрозрачную маечку, а особенно отчетливо видимый треугольник прикрывающих только беленьким лоскутком шириной не более пяти сантиметров. Да кого только не водилось, не крутилось, не гомонило, не шаркало в центре живописного северо-западного района Москвы!

И вот среди этой суматошной картины всяческой сверхделовитости Всеволоду Васильевичу показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?

Впрочем, хватит лирических отступлений, поскольку наш почтенный герой уже приближался к дому. Причем более коротким путем — через дворы и тесным проулочком между домами, стоявшими друг к другу настороженно и горделиво — углом. В этом-то узком и безлюдном проходе Слепаков услышал позади себя странное сипение. Он удивился и повернул в сторону сипения голову.