Читаем Город Кенгуру онлайн бесплатно

Смысл жизни человека в том, чтоб как можно дольше сопротивляться обстоятельствам.

1.В городе Новосибирске имел любовницу в возрасте 54 года и весом в 109 кг.

2. В городе N. ограбил слепого.

3. В Эрмитаже полминуты просидел на троне Романовых, за что получил 15 суток.

4. В клозете самолета "Омск-Иркутск", на высоте 9 км, возлюбил прекрасную попутчицу – секретутку из Усть-Илима.

5. Подробно изучил быт и культуру трех тюрем (Омск, Свердловск, Н. Тагил) и трех дурдомов (Энск, Омск, Н-сибирск).

6. В городе Кирове (бывшая Вятка) целую неделю жил с проституткой в танке Т-34, установленном на постаменте у завода "Кировтяжмаш".

7. На новосибирском заводе вокзале в день смерти Владимира Высоцкого устроил шумную демонстрацию праздных обывателей, бичей и студентов сельхозинститута.

8. В городе Свердловске продавал в пакетах "землю с могилы Есенина", которую набрал на свердловской свалке у ВИЗа. Получил один год строгого режима.

9. Зарегистрирован в омской контрразведке как потенциальный фальшивомонетчик.

10. В Москве методом дешевого шантажа "выдавил" у киноартистки Савельевой 5 рублей.

11. В Москве, на Новодевичьем кладбище, варил чефир на могиле Никиты Хрущева. Был избит сторожами до потери пульса.

12. В Москве (1965 г.), на улицы Народного ополчения, случайно встретив А.И. Солженицына, пытался всучить ему рукопись повести "Барахолка". Тот не взял.

Как объясняется мой взгляд на мир:

1. Мои рисунки и стихи – это откровенная профанация искусства. Еще Вольтер говорил: "Чтобы скомпрометировать нелюбимое дело, нужно довести его до абсурда".  Я не люблю все виды искусственности, и как результат – мои дикие матерщинные произведения.

2. Случайно, стихийно у меня иногда появляются вполне осмысленные произведения, с уклоном в современную философию. Но я – действующий философ-анархист и горжусь  тем, что меня побаиваются художники-реалисты (соц.)

3. Заглавия в моих произведениях несут определенную нагрузку. Без них – рисунок бессилен. Но и заглавие без рисунка – просто красивая фраза. Вместе же они –  деловая пародия на мир.

4. Позиция анархиста в искусстве дает мне полномочия вторгаться во все людские дела, начиная с космоса, кончая спальней. (Обратите внимание на темы, идеи моих  рисунков. Это – безграничное поле деятельности!)

5. Абстракционистов я не люблю так же, как и реалистов: в их делах не видно поиска. А мнения зрителей я игнорирую. "Я буду разговаривать с тобой тогда, когда ты рядом с моими произведениями поставишь свои".

6. Моя Новая Система Воображения – это начало новой религии: без бога и других напыщенных авторитетов. Мое поведение в быту является отражением моей позиции в  поэзии.

7. Я пацифист, и если рисую какого-то полковника, то не забываю вдернуть ему в нос кольцо (как у людоеда, который съел несчастного капитана Кука).

8. Соцреализм, как мамонт, обреченный на вымирание, и мне не стыдно дать этому животному хорошего пинка! – "Подыхай скорее, а на твоих развалинах взойдет цветок Познания номер 2 (после Ренессанса)".

9. Мое желание – иметь карманную водородную бомбу (я дистрофик, а это невыгодно в том мире, где хозяйничают волосатый кулак и голубой штык).

10. Я полностью верю в то, что 2х2=5, хотя иногда не могу доказать какому-нибудь бюрократу.

11. Главное мое оружие – ирония. Пытаюсь овладеть ею в совершенстве и, возможно,  на краю могилы буду таким желчным, что меня не возьмет даже Смерть.

12. Жить без горя не могу!

Вот 12 заповедей, которые навсегда оккупировали мою душу. "Дурак – это надолго!"  – говорят врачи. Я под этим щитом живу уже 39 лет. Позиция не совсем удобная, но дает одно преимущество: и с уборщицами, и с министрами я разговариваю одинаково. Если кто-то заметит у меня в поведении хоть на намек на подхалимаж, пусть скажет мне об этом, – и сгорю от стыда. Сгорю без остатка!

Дом Печати, четвертый этаж. Самый верхний, что по неписаным номенклатурным нормативам указывало на невысокое положение обитавшего здесь "Молодого сибиряка"[1]. Не так влиятелен, как "Омская правда", не те параметры... Тем не менее среди пишущей братии находились чудаки, предпочитавшие скромный "орган обкома ВЛКСМ" его соседке по лестничной клетке. Считалось, например, что стихи не к лицу "партийной" газете, почему начинающие и "продолжающие" поэты, минуя ее этажи, прямиком устремлялись на четвертый. Особенно в шестидесятые годы. С легкой руки литконсультанта "молодежки" Владимира Пальчикова газета обзавелась даже "Литературным альманахом", за которым позднее закрепилось более точное определение – "Поэтический...". В хорошие годы ему регулярно отдавали в одном из номеров все "подвальчики". При желании не составляло труда сброшюровать их в мини-книжицу. Пустячок, а приятно...

Печатался в альманахе и Аркадий Кутилов. После того как все "старые" "молодые сибиряки" покинули четвертый этаж, он стал изредка заглядывать в мою клетушку-кабинет. Обычно в поисках "рубля". Или когда приходилось скрываться от преследователей с нижних этажей. В этих случаях явлению Кутилова предшествовали крики на лестнице, но чаще он совершенно неожиданно возникал в дверях – весь на цыпочках, по-кошачьи осторожно озираясь кругом. Постоит, что-то скажет – и снова его нет. Испарился так же внезапно, как появился. Если, конечно, не сталкивался с нашим редактором, начинавшим восхождение по служебной лестнице двумя этажами ниже. Тогда – шум до потолка, шерсть во все стороны и виновника переполоха под белы рученьки выпроваживали из Дома печати.

За что?.. Как ни удивительно, толком не знаю. При самих "разборках" ни разу не присутствовал, наблюдал лишь их результат. Возможно, поэт возмущался тем, что "Омская правда" его не печатает... Или в состоянии подпития нелестно отзывался о руководителях газеты... Но каким бы ни был внешний повод, истинная причина противостояния оставалась иной и на протяжении многих лет неизменной: слишком отличался он от остальной публики, посещавшей Дом печати, недопустимо отличался. Одет был даже не бедно – нище: всё с чужого плеча, заношенное, вконец измятое. И сам такой же мятый, скособоченный. Смотрит недобрым глазом, а слова глухие, далекие. Сейчас пытаюсь припомнить, как он говорил, – не получается. Человек без запоминающегося голоса. И "без определенного места жительства" – бомж, одним словом. Если не по содержанию, то по форме наверняка. Даже настоящее имя не Аркадий – Адий.[2] Адий из деревни Бражниково.[3] Плюс "соответствующая" фамилия. Не растолкуешь же всем и каждому, что в иркутских краях, откуда родом отец поэта, течет река Кута...[4]

Но больше пуга́ла его непредсказуемость: черт знает, какое коленце в следующую минуту выкинет... В обществе, где все планировалось, где самоё жизнь человеческую норовили расписать с первого дня до последнего, это воспринималось как вызов. Писать о бомжах, самоубийцах и прочих нехороших людях (а равно – о катастрофах, стихийных бедствиях, пожарах) строжайше возбранялось. Зачем омрачать радостную картину?..

Вот и в облике А. Кутилова противоречия, безусловно, есть. Все же не поэта изгоняли они из Дома печати, а дебошира, пьяницу, назойливо вторгавшегося со своим уставом во вверенные их заботам кабинеты. Нюанс, конечно, но, отмахнувшись от него, волей-неволей подгонишь ситуацию под известный сегодня ответ. Задним числом, – зная, что Кутилов признан одним из лучших омских поэтов, – немудрено прослыть либералом, а ты попробуй сориентироваться в ту минуту, когда по редакционным коридорам слоняется подозрительный тип, про которого поговаривают еще, что он не так уж трепетно относится к социалистической и иного рода собственности. Стихи пишет?.. Да кто их не пишет! Кабы стоящие, не ошивался бы в поисках приключений по Дому печати. И выглядел бы поприличнее...

Знакомый "критерий истины", его тоже со счетов не сбросишь.

– смеется и плачет чудом прорвавшийся в те годы на наш экран великолепный фильм Курта Гофмана "Привидения в замке Шпессарт"[5]. К Аркадию Кутилову подходили с той же меркой. Поэт в долгу не оставался. Он, точно бикфордов шнур: поднеси спичку – схватит огонь, не отпустит.

Возникает вопрос: а так ли необходимо выставлять напоказ непривлекательные стороны его натуры? Но и недоговорить, скрыть то, что знаем, что еще можем рассказать, – не значит ли похоронить что-то живое в нем? Чтобы – уж точно, – кроме не вызывающих чрезмерных претензий стихов, от поэта ничего не осталось...

Вопреки этому косметические манипуляции по-прежнему в ходу. Нам слишком долго внушали, что в человеке (особенно в талантливом) все должно быть прекрасно. Ну, просто обязано, да вот досада... не всегда случается. Вернее – никогда не случается, однако рискнул бы кто в строгие годы усомниться в подлинности аккуратно подретушированных портретов почитаемых соотечественников. Ретушь – штука государственная. С ее помощью и Кутилова легко превратить в персону, "приятную во всех отношениях", а как не хотелось бы... Святой и грешный, он смотрится убедительнее. Только не подумайте, что грехи эти возмущали лишь редакционное начальство, а сами журналисты относились к ним терпимо. Нет. Как правило старались держаться от неуправляемого поэта на расстоянии. И – по примеру "старших товарищей" – не очень верили в его чудесный дар.