Читаем Соринка онлайн бесплатно
Хотел я вам нынче смешную историю рассказать, да забыл. Убей – не помню, с чего начинать и как закручивать. Ну, ладно, расскажу я вам, как на вокзале пирожки с мясом кушал.
Иду. По вокзалу. Голодный с похмелья и потому остроумный до ужаса. А встречь едут пирожки на тележке – их сзади толкает человек женского полу. А у того женского полу щеки румяные. Аппетит меня и взял за нутро. Скрипнул я своим знаменитым протезом и выруливаю ей прямо в лоб. О чем-почем, базар-вокзал, печки-лавочки... В общем, быстро я ей мозги припудрил, а уж к исходу, как говорится, второго тайма я и пирожком осквернился.
Выкушал шесть, а на седьмом спрашиваю: а у вас с человечиной пирожков нету?.. Она очами на меня полыхнула и ответ держит:
– Сейчас кликну МВД, он тебе даст и с человечиной, и с собачатиной. Обожди маленько...
Во! Вспомнил! Я ж хотел смешную историю поведать, да забыл. А тут сказал "собачатина", да в пристяжке с "человечиной", да еще "МВД" это самое, – вот я и вспомнил смешную историю.
Значит, так... Старуху я схоронил, дом заколотил, с конем Буланкой попрощался и двинул в город, к сыну.
А сын оказался большим и грамотным человеком. Умный сын, до того умный, что отца родного не признал и пригрозил сдать в дом старости, если я у него пороги обивать буду. Ладно... Пошел я на улицу, где со мной и приключилась чрезвычайная беда. Наш ветеринар говорит не беда, а трагедия.
И началось все с песенки, что мне студенты придумали:
Вот тут вся последняя Аввакумова житуха сказана. Меня, значит, Аввакумом звать.
Осень на дворе, я одной старушке свидание назначил, для нее же и тюльпанов наворовал на выставке собаководства... И дикий брег Иртыша здесь в самую масть, и я там чуть теплый лежу, пьяный в доску. От внутреннего перегара ажник песок подо мной плавится.
Ногу мою протезную ребятишки утром из парка притащили. Я, говорят, ее там отвинтил и от собак отстреливался, когда меня администрация в плен брала.
За тюльпаны эти самые меня повязали и в клетку законопатили. А там до тюрьмы уже палкой добросить. Вот я и добросил. Палкой. До тюрьмы.
Сижу... Тюрьма хорошая, крепкая, нигде не дует. Не та, что в книгах пишут: всякие там страсти-прелести, тараканы-людоеды.
И народ подобрался колоритный. Один, шустрый такой, сидит за колхозную драку. Он, значит, главбуху хотел внутреннее нутро посмотреть: это тебе не телевизор. Не дали, а зря не дали: хороший мужик, дерзкий. Он и мне сразу хотел свой диктат показать. Подходит ко мне и говорит: бац по морде! Я – падать, а на лету зубами его за промежность споймал.
Это так барсуки делают, когда видят, что положение хреновое: сейчас тебя человек убивать будет и твое сало на барсучий жир перегонят. Тогда барсук львом становится и хватает человека, царя природы, за наследственную часть. Обязательно за ее, любого охотника спроси.
Ладно...
Моего врага потом водой отливали, а меня больше никто и пальцем не ворохнул. Вот тебе и диктат!
Другой сидит за сумочку: сумочку у дамы шарахнул, а в сумочке гребешок с волосьями гнедой масти да три копейки на трамвай.
Дали ему на каждую копейку по году, а за гребешок – ничего! Повезло человеку, хорошие люди судили, с понятием. За тот гребешок, да с волосьями, да гнедой масти!.. Ну, паря, тут бы и расстрелу мало, а выше расстрелу у нас еще развлечения не придумали.
В общем, в тюрьме я пришелся ко двору, как вроде от рождения мне было записано, чтоб людей посмотреть и себя показать. Везде людей посмотреть и не стыдиться об этом рассказывать, потому как человек он и есть человек, а потомки наши о нас не по газетам судить будут. В газетах ноне человек хороший стоит, правильный, но вроде на складной аршин смахивает, – не человек это, а ходячий плакат с железным голосом и без чувствий. И плакать не умеет. Хороший человек, надежный, вроде трактора.
А потомку, внуку-правнуку нашему, будет интересно знать, по какому поводу мы смеялись-плакали, кого любили-ненавидели, как ели друг друга да капканы ставили... И кто выживал, а кто помирал, и по какой причине помирал... Потомку это надо, чтобы наших ошибок не повторял.
Ну, ладно, история-то веселая, а я в тоску ударился. Поехали, читатель мой, баланду кушать, начальников слушать да по сторонам позорче смотреть.
Итак, как говорят в романах, – шел снег тыща девятьсот шестьдесят шестого года.
Жил-был на свете Сережка по фамилии Самоваров. Сережка этот только что из пионерского возраста вышел. Вышел это он из пионерского возраста, встряхнулся... Жизнь впереди!
Поморгал он очами, повел молодыми плечами да и говорит: "А ну, подходи, кто в бога верит!.." Это он на городских танцах такое сказал, чтоб девкам показать свою мужскую живность.
А девки на танцах, что тетерки на току: сидят молчком и своими этакими томными взглядами нас, дураков, подзуживают: а ну, набей вон тому морду!.. Молодец!.. А теперь вон тому набей... Славно!.. А теперь вон тому долговязому еще морду набей да и провожать меня пойдешь...
Вгорячах подлетишь к тому долговязому, а потом друзья полчаса тебя от полу отскребают.
Вот и Сережка в любовные чары попал и давай кричать: подходи, мол, кто в бога верует! Ну, эти и подошли – кто верует и кто не верует. Все-таки интересно дерзкому пацану сопатку набить. А как же. А он складной ножик достал да с перепугу одному врагу пиджак порезал. Ежли б шкуру порезал, то ничего бы, а костюм денег стоит. Сережку за тот подвиг споймали и зануздали шелковой уздою... Вынес он из зала суда три года, с тем трояком и на лагерь к нам прибыл. А лагерь тот не пионерский. Ага.
Вижу я Сережкино горе горькое и этак незаметно его к себе приближаю, чтоб его кодла на свой баланс не взяла.
А кодла – это такая раса людская, выведенная в лагерях за много лет. Принципиальная раса: не терпит, чтоб ты был умней ее, хитрей, красивей и душой богаче. Она тебя враз на место определит. Там можно только кулаком свою точку зрения поставить, но кулак чтоб не меньше чайника был, а то тебе труба да еще с двумя коленами будет.
Кодла знает все. Начальник еще только думает обыск в бараке делать, шмон наводить, а кодла уже все злачно-запретное попрятала и сидит, нога на ногу, на гитаре страдательную песенку насилует.
Получил ты из дома передачу – баба там из последнего выкрутилась и тебе шанежку с творогом прислала, – а кодла ту шанежку вперед тебя отведает и спасибо не скажет. А восстань за свои права – вот и будет тебе труба, та самая, с двумя коленами.
Опять же насчет женского персоналу... Тут его нет, лагерь мужской, да и в рецепт воспитания входит отсутствие баб. А кодла умудрилась и из мужского персоналу женский делать. Захочет женщину – берет подходящего мужчину: чтоб был молодой, робкий, красивый и, желательно, пухленький. Ежли шибко кто понравится кодле, то она его завоюет любыми неправдами, потом кормит его за свой бюджет, и своим мылом моет, и работой не тиранит. А зовут такого женщину-мужчину "господин сто двадцать один", потому как в Уголовном кодексе мужеложство идет под статьей 121.
Вот так и живет кодла. А что ей делать, если каким-то богом указано от рождения и до гроба вечно тебе по лагерям скитаться?..
А "господин сто двадцать один", он и на свободе встречается в удивительном проценте. А там-то почто?.. Разве девок мало?..
Работают здесь хорошо. Ежли норму ты не дашь – попадешь на карандаш. А там уж твой желудок тосковать станет да тебя уговаривать: "Иди, иди на работу, иначе я сам себя переварю!.."
Вот мы работаем. Стук да стук, бряк да бряк... А над тобой одним шесть начальников приставлены, и каждый вооружен правом владения твоей несговорчивой персоной. Он стоит возле тебя и держится за твою нервную систему, подкручивает барабан, а нервишки звенят-звенят, вот-вот оборвутся, и лопнет вся твоя гитара к едрене-фене! Плюнешь в морду тому, что ближе стоит, и крикнешь, как раненый сокол:
– А ну, люди, ведите меня в штрафной изолятор! Меня, Человека!..
И ведут Люди Человека.
Тут тишина. Воздуху нема. Стены такие, что можно устриц разводить, – мокрые стены.
"Шибко мокрые стены! Уберите их от меня!.." – так я кричал, когда сидел там за упрямство, – уснул и проснулся, и мне показалось, что лежу я в могиле, а моя покойница-старуха вышла за моего самого заклятого врага.
Это я спросонья.
Надзиратели здесь между собой беседуют так:
– Пойдем чай пить? Мне жена бубликов тульских положила... Вкусные!..
– Да надо бы сперва этого, который за тюльпаны сидит, на прогулку сводить да в сортир.
– Перебьется!.. Пусть излишки в штаны кладет, а насчет про гулки опоздал: в его годы уже нельзя чистым воздухом дышать. Вредно...
Хороший изолятор. Правильный. Чего хотел его изобретатель, того и добился.
Наш ветеринар по такому случаю говорил: "Лучше нет, когда кабанчика в марте кастрируешь. Придет лето – ему тогда все нипочем – ни любовь, ни цветочки-лютики..." А мы ведь люди, и не кастрированные...
Хороший мужик ветеринар. Хороший.
Столовая здесь тоже веселое место. Такое веселое, что не надо и цирка.
К примеру, сижу я и по режиму дня баланду кушаю. Вдруг вижу: летит по воздуху чашка, и баланда из нее, как хвост кометы тянется. Ага. Я свою баланду лапой прижму, чтоб не свистнули под шумок, и подниму очи повыше, к потолку. А там, прямо по всему небосводу, летят всякие съедобные тела: кусок хлеба, селедочная голова, вторая чашка с кометным хвостом... Летят они все курсом с восхода на закат, вот смотри туда, на закат, и адресата ихнего увидишь. Знать, провинился в чем-то крепко, если его противники для обстрелу баланды не жалеют.
После артподготовки жди рукопашную. Глядишь, а там и "перо" сверкнет, и отдохнешь ты на этом зрелище – лучше некуда!
Очередь за баландой... Это тебе не за мороженым очередь и не за тюльпанами. Там все страшно вежливо, ажник тошнит: наступил кому на лапу – извините, двинул кого в пузо локтем – пардон... А тут, если кулак не показать да слюной не побрызгать, то быть тебе голодным.
Хорошее место – столовая. Вроде цирка.
Серьезный человек. Угодишь ему раз – он тебя будет пользовать баландой из левого котла, не угодишь ни разу – кушай из правого. А две эти баланды только по девичьей фамилии одинаковые, как две сестры: одна замужем за трезвым инженером, а другая – за гробо-делом-пьяницей.
Вот и думай, какую сестру кушать – левую али правую?..
Ночь здесь проходит быстро, как скорый поезд "Москва-Одесса", с той только разницей, что поезд иногда в Киеве опохмеляться встает, а у нас обходятся без похмелья.
Во сне я лично люблю рыбалку да сенокос. Другие любят во сне танцевать да с девками целоваться. Третьи – ничего не любят, потому как у них и днем-то горизонт неширокий, а во сне и подавно мысли вокруг одного чего-то крутятся. Видится им что-то желтое, густое, а сверху кусок масла тает...
Жалко мне стало одного такого шурика, накормил я его из собственных запасов: пусть, думаю, хоть раз во сне на сенокосе побывает. Ладно. Нажрался он, лег и начал во сне такой слёт пионеров: корову бы мне да коня, вот я б тогда показал, как жить надо!..
Э, думаю, шурик, ты вон какого поля ягода... Дам я тебе корову-коня, а ты завтра целое стадо потребуешь, да трактор, да дом, да четыре жены-работницы...
Не кормил я его больше из собственных запасов.
...Так вот, значит, сенокос... Сижу я у стога и травинку жую. Горькая травинка, а мне приятна, потому как я сейчас уподоблен коню Буланке, – оба мы молчком слушаем, как кузнечики стрекочут да за Хрусталевской рощей песни звенят. И пролетит в небе самолет, мы с Буланкой оба замрем, смотрим в небо, и рты у обоих открытые, и в каждом рте травинка недожеванная висит. И до чего же мы с Буланкой похожи!.. Да разве подниму я на него бич, али палку, али кулаком в ноздри, как другие-многие?.. Нет! Это значит самого себя ударить и душу свою очернить.
Ладно... Сплю...
Так вот, значит, сенокос... Что-то на этот раз на моем сенокосе тревожно было. Глянул в небо – грозы вроде не предвидится, нюхнул воздух – вроде и порохом не пахнет... Природа-матушка, она всегда человека в беде предупредит каким-нибудь знаком: к примеру, облачка интересной формы по небу пустит – знак; веточкой березовой тебя за ружье поймала – знак; зверь большими партиями из одних мест пошел-тоже знак, да еще какой!.. О войне матушка-природа сказывает или о страшном бедствии стихийного характера. Ладно... Сплю...
Грозы не предвидится, порохом не пахнет... А тут бабы, которые в каждом моем сне в синих платках являются, как одна, – эти бабы как закричат: "Караул, зарезали!.."
– Караул, зарезали!.. – Я быстренько сел на кровати и прикидываю: не меня ли зарезали?.. Нет, не меня. Можно дальше спать, а можно смотреть, как резаного выносить будут. Опять, значит, кодла свой диктат показывала...
Вынесли упокойника, а дальше уже никто не спит: обсуждают человека, погибшего за здорово живешь. И кроме обсуждения жизнь ночная бьет родничком, в котором грязное белье полощут.
Вон в уголке "господин 121" обслуживает своего товарища по несчастью. Оба замучились, бедные, все же мужик есть мужик, а не баба: мясо у него жесткое, жилистое... Грех один! Жаль мне их. Жалко.
А, глядя на этих грешников, два малолетка небритые сидят в сумрачном уголке и онанизм включили. Работают, ажник чмок стоит. И видится каждому из них своя желанная мечта-красавица: белотелая, нежная, покорная, этакая душистая и вкусная...
Чего только они с этой красавицей не делают!.. Заставляют голую по комнате идти и ковшик квасу в белых рученьках тащить, заставляют изгибаться по-всякому, чтоб страсть звериная накатила, а потом бросаются на нее, когда она в самой беззащитной форме стоит!.. И тут оба, чуть не хором, скажут: "Ур!.. порядок, приехали!.." И уже после этого на жизнь смотреть не хотят: упадок сил и ложное блаженствие еще на шаг приблизило их к звериному обличью. А как же...
Сережка спит по соседству со мной. Что я вижу, то и он, наверно, во сне видит. По крайней мере я всегда рад буду, если он со мной сенокос праздновать желает. Разве что свои у него юношеские дела-заботы, ну, тогда не неволю. Ладно, пусть смотрит то, что его душа принимает.
Это во сне. А наяву ему тоже глаза не завяжешь: видит всю пакость человечью, как она есть. Тут уж совсем я не могу восстать.
Пробовал я как-то быть вроде проводником его по этим нашим грязным трущобам, да не вышло. Я, к примеру, говорю:
– Вон, смотри, Серега, человек человеку спину трет. В карты проигрался, вот и трудится, бедный. А Серега на меня этак искоса взглянет и сердито говорит:
– Брось ты, дядя Аввакум, сказки рассказывать. Это они гомосексуализм двигают...
Знаю я это слово, а все равно, чтоб дело к шутке свести, переспрошу его:
