Читаем Гавань твоего имени онлайн бесплатно

Автор: Диана Эванс

POV Александр

Тихий океан, 45-я параллель.

Он сидел на корме, перепачканный соляром и мазутом, и сжимал в руках лист, вырванный из судового журнала. За бортом шумела вода, но он почти не слышал её. Только собственное дыхание и тяжесть в груди, которую не вытравить ни солёным ветром, ни десятичасовой вахтой.

«Вера. Я пишу это, пока вахтенный смотрит на звёзды. Ты не получишь это письмо. Я никому не отправлю. Я просто должен сказать кому-то, что схожу с ума от того, что тебя нет рядом. Помнишь, мы стояли на пирсе, и ты сказала: «Я буду ждать тебя всегда»? Ты ждала. Тринадцать лет. А я не умел говорить «спасибо». Я думал, что деньги, подарки, ремонт это и есть любовь. Каким же я был дураком. Я не прошу прощения. Поздно. Я просто пишу, потому что здесь, в океане, некому врать. Даже себе. Твой навсегда, Саня».

Он сложил листок вчетверо, потом ещё раз, потом вложил в пустую бутылку из-под рома, которую хранил неизвестно зачем целых два рейса. Закупорил горлышко и медленно поднялся. Колени хрустнули, спина заныла, будто держал на себе весь этот чёртов Тихий, и размахнулся.

Бутылка ушла в волны, мелькнув стеклом в полосе лунного света.

Александр смотрел, как её качает, относит всё дальше, и не знал, что через полгода их дочь Лиза найдёт послание на берегу у мыса Горн, возле старого волнореза, где они с Верой когда-то целовались, когда им было по двадцать и никто ещё не говорил о разводах.

Он сплюнул за борт и ушёл в каюту — на сантехнику и очередную забитую трубу с китайской инструкцией, которую прочитает за две минуты, даже не замечая, что иероглифы уже не пугают.

Главное было не думать.

Флешбэк. Декабрь. Квартира Веры и Александра. Лиза спит.

Полтора года назад

Я смотрю на экран, но буквы перед глазами расплываются. «Ты достойна большего». Сколько раз я это слышала? Сто? Двести? Мама выжидает паузу, как опытный рыбак, а потом кидает новую фразу каждый день по капле. И я, как дура, впитываю.

— Вера, — голос из коридора. Она всё равно не спит, притворялась, что в туалет вышла. Светлана Петровна стоит на пороге, завязывая пояс халата узлом. — Я чай поставлю. Не против?

— Мам, ну что ты ходишь?

— Хожу, потому что вижу. — Она уже гремит чайником, не дожидаясь ответа. — Ты на меня не кричи. Я тебе жизнь портить не пришла, а наоборот помочь хочу.

Я молчу, уткнувшись лбом в ладонь. Голова гудит так, словно внутри завелся маленький отбойный молоток. Знаю, что сейчас начнётся. Сейчас она сядет напротив, нальёт мне чаю с ромашкой, якобы от нервов и будет говорить. Голосом тихим, почти ласковым, но каждый глагол, будет звучать как гвоздь в стене.

— Саша, конечно, молодец. Море это опасная работа. Но, Вер, ну сколько можно? Четыре месяца, а ты одна с ребёнком. Квартиру, ипотеку, продукты, Лизку в школу, к врачу, на кружки. А он там, — она машет рукой куда-то в сторону балкона, где шумит ночной город, — в тепле, наверное.

— Он не в тепле. У них шторм.

— А тебе он звонил сегодня? Хоть сообщение прислал?

Я закрываю глаза. Сообщений нет. Последнее присылал три дня назад: «Живы-здоровы, штормит, потом выйду на связь». И всё. Я знаю, что это нормально. Знаю, что он не может бросить судно, там находятся люди, что руль сломан и он не спит третьи сутки. Но внутри, против воли, что-то ноет. Глупая маленькая обида, которую я отгоняю от себя, как надоедливую муху.

— Не звонил, — выдавливаю я. И тут же добавляю, чувствуя, как мама открывает рот: — Но он занят. У них авария.

— А у тебя не авария? Ты посмотри на себя. В зеркало загляни.

Я не заглядываю. Я и так знаю: тени под глазами, волосы собраны в пучок, футболка с пятном от томатного соуса, которую не успела постирать. Мне всего тридцать три года, а выгляжу на все сорок пять, мамочка не даст соврать.

— Он тебя недостоин, — повторяет она, в который раз уже за этот месяц. Словно заевшая пластинка. — Хороший мужик не бросил бы жену с ребёнком на четыре месяца. Нормальные мужики работают на земле.

— Папа тоже работал вахтами. Ты его не гоняла.

Это была подлая фраза, я знаю. Потому что папа пропал в море, когда я была маленькая. Нас тогда откачивали, не вернули. Мама растила одна, но при этом затащила меня в институт, выучила, поставила на ноги. А потом умер папа от второго инфаркта, уже на пенсии. И мама переехала к нам, сказав: «Помогу».

Тишина такая, что слышно, как пузырьки в чайнике лопаются.

— Ты зря, — тихо говорит она. — Я тебе правду говорю. Ты мне потом спасибо скажешь.

— Спасибо тебе, мама, — я встаю, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения. — Спасибо огромное.

— Не иронизируй.

— Я не иронизирую. Я просто устала. Ты права. Я очень устала. — Голос предательски дрожит и я закусываю губу, чтобы не разреветься при ней. Не здесь и не сейчас. — Но уходить я не буду. Поняла? И ты перестань.

Мама смотрит на меня долгим взглядом, качая головой. Потом молча выключает чайник, поворачивается и идёт в свою комнату. Диван скрипит под её тяжестью. Я слышу, как она вздыхает, укрываясь пледом. Победу одержала? Нет. Просто сделала паузу. Завтра снова начнёт.

Я сажусь обратно и беру телефон. Пишу Саше: «Как ты? Держись. Я жду». И стираю. Потому что он всё равно не прочитает. Потом пишу снова: «Возвращайся». Отправляю.

Ложусь головой на сложенные руки, глядя в темноту за окном. Завтра Лизкин концерт. Завтра я должна быть красивой и весёлой. Я должна притвориться, что у меня всё хорошо. А сегодня пусть будет эта кухня, горький чайный налёт на языке и гудящая пустота в груди, которую мама называет правдой, а я страхом. Страхом, что однажды она окажется права.

Флешбэк. За месяц до развода.

В кафе пахло ванилью и пережаренным кофе. Ирина уже сняла пальто, поправила волосы и заказала себе лавандовый раф. Это было в её стиле: всё красивое, непрактичное, с лёгким оттенком театральности. Я сидела, вцепившись в чашку с зелёным чаем, и чувствовала, как пластиковая крышечка «с собой» впивается в ладонь, хотя она не собиралась уходить.

— Ты какая-то серая, — сказала Ира, наклоняясь вперёд и рассматривая меня с пристрастием врача-рентгенолога. — Прямо серая вся. Волосы в хвост, кофта болоньевая. Где та Вера, что на дискотеку через верёвку в восьмом классе лазила?

— Та Вера спит, — ответила я, не поднимая глаз. — Ей тридцать три, ипотека и муж в море.

— Муж в море это не диагноз. Диагноз, что ты сама себя в могилу закапываешь. — Ирина отхлебнула свой раф, оставляя на пенке след от губной помады. — Слушай, я серьёзно. Хочу познакомиться тебя с Олегом. Тридцать восемь, разведён и у него сын в третьем классе. Свой автосервис на Южной. Тачку поменять, любой каприз и главное каждый день дома. Ужин приготовит, ребёнка в школу отвезёт.

Я медленно подняла взгляд. В глазах Ирины плясали чёртики. Та самая искра, с которой она когда-то свела меня с Сашей. На свадьбе Ирина плакала громче всех, кричала «Горько!» до хрипоты. А теперь вот Олег. Надёжный, как швейцарские часы.

— Ир, ты чего? Я замужем.

— А он знает об этом? — Ирина даже бровью не повела. — Я не про измену, господи. Я про то, чтобы ты просто вспомнила, каково это, когда на тебя смотрят, а не сквозь тебя. Когда тебе говорят «как прошёл день», а не «я спать, у меня вахта через четыре часа».

Я молча разглядывая трещину в фарфоровой чашке. Тонкая, почти невидимая, но кофе просачивался сквозь неё, оставляя тёмную полоску на белом боку. Прямо как и моя жизнь, подумала я. Снаружи целая, а внутри всё течёт медленно, но верно.

— Я пару раз с ним переписывалась, — продолжала Ирина, подавшись вперёд и переходя на заговорщицкий шёпот. — Он твою фотку видел. В телефоне у меня, помнишь, на дне рождения у тебя. Так он сказал: «Красивая. Печальная только. Почему?»

— Потому что жизнь такая. — поставила чашку, чувствуя, как моя рука начинает дрожать. — Ир, прекрати. Я не пойду ни на какие свидания. Я позвоню ему завтра, мы помиримся, и всё будет как обычно. Он вернётся через два месяца, привезёт бусы из коралла, Лизка обрадуется, я заплачу, мама уйдёт в свою комнату и будет молчать две недели, а потом опять.

— Опять, — эхом отозвалась Ирина, качая головой. — Ну и дура. Прости, но дура. Два месяца это целых восемь недель. Пятьдесят шесть дней. За это время Олег мог бы уже кольцо купить, если бы понравился. А ты сидишь, ждёшь человека, который даже в шторм не пишет «люблю».

— У него радар сломался, он не спал тридцать часов! — выпалила я громче, чем собиралась. Парочка за соседним столиком обернулась. Я понизила голос, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Не лезь в нашу жизнь, пожалуйста.

Ирина замолчала. Она обиженно откинулась на спинку, скрестила руки на груди, стала смотреть в окно, где медленно, словно нехотя, кружил первый снег. В кафе было тепло, даже душно, но я вдруг почувствовала холод. Изнутри, из самой глубокой складки, где я прятала от всех эту усталость, эту липкую, как патока, тоску по тому, чтобы кто-то просто спросил: «Ты как?» — и не убежал и не ушёл в море.

— Ладно, — сказала Ирина, резко выдыхая и смягчаясь. — Ладно, прости. Я забочусь, вот и лезу, но ты запомни, Вер. Олег хороший и он будет рядом. Если что, я дала ему твой номер. Сама не звони, но если он напишет... не удаляй сразу.

Я мгновенно хотела сказать «зачем», но не сказала. Потому что внутри, глубоко-глубоко, там, где нельзя признаваться даже себе, что-то действительно щёлкнуло. Как замок, который открывают, хотя я сама его заперла.

Я кивнула, быстро-быстро, словно боясь, что передумает. Ира улыбнулась так понимающе, что я вдруг заплакала. Просто слёзы покатились по щекам, оставляя влажные дорожки, и их не вытирала, позволив себе эту слабость в единственном безопасном месте, перед подругой, которая помнила меня в шестнадцать, в двадцать, в тридцать.

— Всё будет хорошо, — сказала Ирина, накрывая мою руку своей. — Ты только не ломайся раньше времени.

— Я не ломаюсь, — прошептала я имхо. — Я просто... очень хочу спать.

Мы сидели ещё полчаса, не говоря ни слова. Потом я достала телефон и посмотрела на пустой экран. Ни одного сообщения от Саши. Он уже не ответит сегодня, знала точно это я. Судно идёт к берегам Вьетнама, он в машинном отделении, он чинит, матерится и молится. И не думает обо мне. Потому что уверен, что я жду его.

А я посмотрела на номер, который Ирина переслала полчаса назад. «Олег, автосервис, 8-9..» — и дальше цифры. Нажала «Скрыть уведомления», но не удалила. Убрала телефон в карман, заплатила за себя сама, потому что Ирина уже полезла с деньгами, а мне хотелось сделать хоть что-то самостоятельно.

На улице снег такой липкий и холодный бил в лицо. Я подняла воротник, достала ключи от машины и вдруг остановилась посреди парковки, закрыв глаза. В голове крутилось мамино: «Ты достойна большего» — и Иринино: «Он рядом» — и Лизкино: «Папа приедет? А когда?» — и Сашино, отрывистое, сквозь треск статического электричества: «Я не могу».

«Я тоже не могу, — подумала я, открывая глаза и глядя в серое небо. — Я тоже. Очень. Не. Могу».

И пошла к машине, чувствуя, как тяжело ступают ноги и как звенит в ушах от ветра. Как внутри, в том месте, где только что что-то щёлкнуло, теперь пульсирует тихий, настойчивый страх. Страх того, что я всё-таки наберу этот номер. Однажды, когда Саша опять уйдёт, мама опять начнёт, и Лиза опять спросит, я точно наберу этот номер, ища глотка воздуха и тогда уже не будет пути назад.

Доброго времени суток, мои любимые читатели!

Эта книга родилась из одного образа: женщина сидит на кухне, смотрит на телефон и не знает, ответить ли на сообщение мужа или мамы. И я подумала — сколько же их сейчас таких? Стоят на распутье, выдохшиеся, разорванные между «надо терпеть» и «я больше не могу». Я не хотела писать чёрно-белую историю, где есть злодей и герой. Здесь нет плохих. Есть уставшие. Есть любящие, но не умеющие показать. Есть те, кто выбирает море, и те, кто выбирает берег. И одна маленькая девочка, которая верит сильнее всех.

Спасибо, что вы со мной. Спасибо, что даёте этим героям жить дальше. Верьте, как Лиза. Ждите, как Александр. И не переставайте чувствовать, даже когда больно.

История пишется в рамках литмоба "Половинка одной целой".

Ваша Диана Эванс)))

Флешбэк. Месяц до развода. Кофейня «Порт»

Олег сел напротив, положив руки на стол. Я заметила часы. Они были массивные, с хромированным ободком, циферблат блеснул под лампой как кошачий глаз. Джинсы сидят идеально, не новые, но дорогие, подогнанные по фигуре. От него пахло кожей и чем-то древесным, возможно, туалетной водой. Он улыбался той улыбкой, которая говорит: «Мне ничего не надо доказывать. Я уже всё доказал».

— Вы извините, — повторил он, и улыбка стала шире, но глаза остались холодными и слегка оценивающими. — Я человек прямой. Не люблю ходить вокруг да около. Ирина сказала, что вы одна. Я сказа, что мне от этого грустно. Потому что женщина должна быть с мужчиной.

— У меня есть мужчина, — ответила я, чувствуя, как вибрируют пальцы, сжимающие край стола. Сказала и тут же подумала: «А где он? Действительно. Где? За три тысячи миль отсюда, в рубке, где качка и солёный пот заливает глаза».

— В море, — кивнул Олег, словно читая мои мысли. — Я слышал. Капитан? Механик?

— Старпом.

— Старший помощник. Ответственный человек. — Он взял мою чашку с остывшим чаем, подвинул к себе, посмотрел на след от губной помады на ободке. — Но его нет. А мне вот интересно: что вы за человек? Почему грустные глаза? Почему Ирка сказала, что вы плакали вчера?

Я промолчала, бросив взгляд на подругу. Ирина сидела с каменным лицом, но я видела, как она нервно крутит салфетку, накручивая её на палец, распуская и снова накручивая.

— Не надо пугать женщину с порога, — сказала Ирина, не глядя на Олега. — Ты обещал быть нежным.

— А я разве пугаю? — он искренне удивился, подняв брови, и повернулся ко мне. — Вера, я просто сказал правду. Вы выглядите уставшей. Как будто вы несёте на плечах бетонную плиту. Я хочу предложить вам два часа без этой плиты. Кино, попкорн, смешная комедия. Вы посмеётесь, забудете про всё, а потом вернётесь домой к дочке и скажете себе: «А я ещё живая».

Я закрыла глаза, представив Лизу. Дочь меня вчера спросила: «Мам, а ты любишь папу?» Я ответила: «Люблю». А она: «А почему тогда не улыбаешься, когда говоришь об этом?»

Я медленно открыла глаза. Олег смотрел выжидающе, приоткрыв рот, готовый улыбнуться или извиниться, в зависимости от моей реакции. Ирина замерла, перестав крутить салфетку. В кафе играла музыка: тихая, блюзовая, с медленной гитарой. За соседним столиком молодая пара смеялась, касаясь друг друга пальцами.

«Он рядом», — пронеслось в голове. — «Он реальный и от него пахнет нормальной жизнью. У него нет штормов и суток без сна. Он не исчезнет на четыре месяца и приглашает меня в кино без обязательств. Что я теряю?»