Читаем Доктор Барченко (СИ) онлайн бесплатно

  љ Юлия Мельникова, 2009-2011

   Артефакт. ("Доктор Барченко")

  Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

  А жизнь людей - мгновенна и убога.

  Но все в себе вмещает человек,

  Который любит мир и верит в Бога.

  Н.С. Гумилев. Фра Беато Анджелико.

  1. Елец Орловской губернии. "Тайны Изиды".

  В то утро Саша Барченко проспал и опоздал на первый урок. Если бы он тогда проснулся вовремя, может, все пошло бы по-другому, а мне стало б не о чем сочинять роман, но, выскользнув из-под нагретого одеяла, посмотрел на часы фирмы Буре. Они показывали 8.30. Уже идет латынь...

  Наскоро собравшись, суматошно съев булку со стаканом крепкого чая, гимназист нацепил тяжелый ранец, набитый чем угодно, только не учебниками, и побежал. К счастью, от дома Богушевского на Торговой улице, где жила семья нотариуса Василия Ксенофонтовича Барченко, до уездной гимназии недалеко. Сокращая путь, он свернул во двор, называемый Печатным из-за примостившейся там типографии чеха Нитке.

  Неожиданно Сашу схватила за ранец чья-то злая рука. Существо, которому она принадлежала, распространяло вокруг себя тошнотворный, хорьково-серно-козлиный запах. Земля не держала кривые ноги полусумасшедшего морфиниста по кличке Типограф. Нитке привлекал его для набора левых заказов, а когда левую продукцию долго не заказывали, морфинист лихорадочно распродавал краденые книжечки, навязывая их первому попавшемуся. Он смотрел на гимназиста неодобрительно.

  - Пустите, запищал Саша, пустите! Я на урок спешу!

  - Двугривенный давай, - зашипел морфинист, - а за эту я тебе вот такую книжечку. Типограф повертел перед носом сконфуженного Саши брошюрой, напечатанной на дешевой серой бумаге.

  Посредине грязновато-смазанной обложки красовалась раскрытая мужская ладонь с женским, изящно подчерненным глазиком. По углам ее переплетались кобры, звезды и цапли, больше похожие на дятлов.

  Он неохотно расстался с двугривенным. На второй урок Саша Барченко все-таки успел. Развернул книжечку под партой, прямо на истории. Она называлась "Тайны Изиды", принадлежа к тому сорту оккультной литературы, которая усердно издавалась на рубеже веков, а затем благополучно исчезла, пойдя на заворачивание пайковой селедки и на растопку железных печек. В ней рассказывалось все и понемногу - изумрудные скрижали, Гермес Трисмегист, атланты, живущие в пустотах под пирамидами Гизы, тибетские ламы, спящие последние пять тысяч лет...

  С тех пор Саша Барченко жил сразу в двух измерениях. В одном он старательно исправлял свои двойки и тройки, поражая учителей внезапно проснувшейся тягой к знаниям, в другом - читал оккультные журналы и брошюрки, прячась зимними вечерами со свечными огарками на веранде. Молчаливой свидетельницей Сашиного чтения оказалась только молодая юркая мышка, осторожно высовывающая любопытный носик из своей уютной норки. Он поглощал все - от дешевых, пачкающих руки типографским свинцом книжечек по хиромантии и прикладной магии до солидных востоковедческих трактатов, которые приходилось заказывать по каталогам из Москвы и Санкт-Петербурга.

  Среди знакомых елецкого нотариуса был разоряющийся помещик Бунин, когда-то подтверждавший у Барченко старую купчую. Однажды Бунин пришел к ним в гости не один, а с младшим сыном Ваней, учившимся в Ельце. Пока отцы вели скучные деловые разговоры о векселях и закладных, сыновья играли в "железку" . Ваня Бунин неизменно выигрывал.

  - У тебя рука легкая! - возмутился Саша, хоть бы раз для приличия проиграл!

  - Я не нарочно, оправдывался тот, я не хочу, а все равно получается.

  - А ты заставь себя - посоветовал ему Барченко, и давай по новой.

  Но Бунин опять выигрывал.

  - Магнетизер ты, что ли? - обиделся Саша, притягиваешь! Покажи правую руку!

  Ваня безропотно протянул ему узкую маленькую ладонь татарского князя. Никогда еще юный хиромант Барченко не видел настолько богатую узорами руку. Холмы, круги и линии создавали причудливую арабеску, расшифровать которую, наверное, сочла бы безнадежным делом даже искусная гадалка.

  Саша зажмурился. Линии переплетались, образуя латинскую букву N.

  В брошюрках о ней ничего не написано. Разве что сказать - это знак больших свершений, наполеоновский размах личности...

  О премии шведского сумасброда Нобеля, которую получит Бунин, Барченко тогда еще не знал, как и того, что лауреат вступает в круг с N в центре.

  - А теперь твою руку - сказал он Саше, листая лежащий рядом "Оракул".

  На ладони Бунин нашел знаки долгих странствий и печальный намек на трагическую смерть, которая, если верить линии жизни, заберет Сашу едва ли не в самом расцвете сил. Они до отупения сверялись с "Оракулом", бегали за другими книжечками по хиромантии, так и не выяснив, в каком обличии следует ждать Сашину смерть, будет она бледной строгой женщиной с распущенными волосами или небритым суровым палачом, нервно протирающим свои орудия.

  Вечер кончался, Бунины уезжали. Отец обнял Сашу, сказав - все эти типографические "Изиды" и "Оракулы" не доведут тебя до добра!

  - Знаете, на что он потратил пятирублевку, подаренную дедом? На трактат Сент-Ива д"Альвейдра о каком-то пропавшем царстве!

  Помещик Бунин улыбнулся, ответив, что и его сын берет в соседнем имении редкие масонские книги екатерининской поры, особо любя старинную "Энциклопедию эмблем" Амбодика.

  - Ей же еще Тургенев увлекался - заметил нотариус Барченко, занятная книжица, чтение Амбодика развивает фантазию. Но, боюсь, это ему боком выйдет.

  ... Над Россией царило очередное поветрие - нет, не чума и не холера, а спиритическая лихорадка. Умные и глупые, молодые и старые, богатые и бедные - все, словно находясь в гипнотическом оцепенении, ринулись вызывать духов, вертя круглые столики, пытаясь расшифровать "голоса оттуда". Не минуло оно и уездный город Елец. Субботним вечером в доме инспектора Полозовского собралась мрачная (сейчас сказали бы - готическая) компания гимназистов. Верховодила ими на правах хозяйки средняя инспекторская дочь, Лида, провалившая недавно экзамены по итогам седьмого класса. Она нервно курила китайские сигары, взятые из секретера старшей сестры, курсистки Сони, и, пока родители уехали в гости, решила поиграть в "мистический салон". Гимназисты, правда, пришли не те, мальчишки зеленые, в том числе и бывший двоечник, переделавшийся в зубрилу-отличника, Саша Барченко, да друг его, Дима Кузнецов, ребенок ребенком. Обиженная Лида решила их попугать, но не просто для забавы, а чтобы запомнили надолго.

  Гимназисты сели на венские стулья вокруг изящного овального столика на львиных гнутых лапах. Книжечки, которые они тогда читали - та же "Магнетическая магия" Каанье, или "Пневматология" де Мирвиля - расходились в советах, какой формы стол лучше подходит для общения с загробным миром. Но за прямоугольным столом, стоявшим в столовой, было б неудобно: там гремела, наводя чистоту, прислуга, а вызов духов требует полного сосредоточения на своей просьбе. Сосредоточишься тут, когда ящики буфета выдвинуты, везде тазы, ведра, тряпки...

  Они закрылись в гостиной и начали. Сквозь плотно задернутые шторы - так

  рекомендовал им "Догмат и ритуал высшей магии" Элифаса Леви - не проникал свет уличного фонаря. Свечей не зажигали. Лишь наверху, за чердачной балкой, хлопала крыльями сидящая на гнезде голубица.

  Страх темноты, выползший из детских кошмаров, неожиданно проснулся в юных "спиритах".

  Но отложить разговор с потусторонним уже нельзя: именно сегодня замечательная ущербная луна, и день во всех календарях обещался быть нехорошим. Тьма, в которой они сидят, взявшись за руки, сомкнувшись наподобие оккультной цепи посвященных, нагнетает ожидание страшного.

  - Мама! - хочет закричать Лида, но тут же спохватывается: ей уже 15 лет, не маленькая.

  Дрожит, тщетно пытаясь скрыть испуг, недоросток Дима Кузнецов.

  - Дух, вопрошает замогильным голосом Саша Барченко, ты здесь? Если ты уже покинул свои адские чертоги, дай нам знать постукиванием тарелочки или каким-то иным образом.

  В столовой падает чугунная утятница.

  - Начинается, шепчет Лида, и ее острый коготь больно впивается в большой палец Саши.

  Тарелочка подает знак - она стала мелко, но заметно вибрировать.

  - Дух здесь! - радостно восклицает Барченко. Раз пришел, то назовись.

  Кем ты был в своем земном странствии, замогильный пришелец?

  Блюдце общими усилиями очумевших гимназистов начинает вертеться, останавливаясь, когда нанесенная чернилами буква приближалась к черной стрелке. Дима Кузнецов записывал их, чтобы потом, когда верчение кончится, сложить в слова и предложения. Блюдце резко замерло.

  - Читай слова духа - приказала Лида.

  - Я, Щ, Ж, П, Д, Э - произнес Дима.

  - И как это понимать? - удивился Саша.

  - А, догадываюсь: был у нас учитель чистописания, Щевелев, он года три назад от чахотки помер. Помните, он все время всем рассказывал, что на курорт деньги копил, жалованья тратил только треть? Расклад такой: я - Щевелев, живу под домом Экермана.

  - Очень даже может быть, согласилась Лида, дом Экермана построен на старообрядческом кладбище, правда, его закрыли давным-давно...

  - Постойте, но ведь Щевелева похоронили на Андреевском погосте, я был на похоронах, возразил Дима Кузнецов.

  - Значит, это не Щевелев - вздохнул Барченко. Давайте прочтем с другого конца: Э, Д, П, Ж, Щ, Я. Обычно мир духов пишет все справа налево.

  Но прочесть с другого конца "послание иного мира" им не удалось.

  Внезапно Лида закричала, визжа и отбиваясь - дух, дух!!! Он царапается!!! Ай!!! Когтищи!!!

  В ужасе вызыватели духов побежали из гостиной, сбивая, толкая друг друга. Дима уронил венский стул, он упал на Сашу, ударив его по ноге. Хаос усугублялся кромешной темнотой - гимназисты в тот момент отдали бы все за самую маленькую церковную свечку, чтобы только осветить пути отступления от "духа".

  Когда неудачливые спириты нашли в себе смелость заглянуть в гостиную, их взору предстала смешная картина. Под овальным столом, оказывается, спала любимая кошечка Лидиной мамы, кремовая персидка Люля. Нечаянно, боясь козней "духа", Лида наступила ей на хвост, и глупое животное не нашло ничего лучше, как с яростным шипением кинуться царапаться.

  Спиритический вечер был безнадежно испорчен.

  - Никакие это не духи, а нервная болезнь - сказал Саша Барченко, когда в следующий раз его позвали на "столоверчение". Подумаешь, диванной кошки испугались! Сильнее всего его задело, что волнительное предвкушение запредельного обернулось провинциальной пошлостью.

  Этот случай не выбил гимназиста из мистической колеи, как бывало со многими его предшественниками, но заставил навсегда охладеть к столоверчению. Беседы с духами стали казаться такими глупостями на фоне его дальнейших оккультных поисков и открытий, что даже вспоминать о них

  не хотелось.

  ... Есть дети, безоговорочно верящие старшим, какую бы чушь они им не плели. Барченко, напротив, был недоверчив до невозможности. Везде и всюду он подозревал обман, стараясь во что бы то ни стало докопаться до истины. Прекрасно зная, что истина редко лежит где-то рядом, и до нее придется рыться целую жизнь, и, наверное, даже после смерти тоже, он не собирался останавливаться.

  Однажды, когда отец уехал в Орёл на губернское совещание (или, как тогда модно говорить, съезд) нотариусов, Саша остался дома один. Привыкший к большому, дружному, шумному семейству, к играм с братьями и сестренкой, он быстро заскучал. От нечего делать начал слоняться по скрипящим половицам родительской половины. Заглянул в мамину комнату, понюхал флакончики французских духов, чихнул от белой пудры, нечаянно уронив черепаховый овал, запустил руку в ларчик с украшениями, раскрыл зеркальный шифоньер, пахнувший страусовыми перьями и нафталином. Примерил горжетку. Все не то! Тогда Саша вспомнил: очень давно не заглядывал в кабинет отца, где, помимо разных бумаг, сборников законов и юридических журналов, хранились диковинные вещицы. Например, дедова резная перламутровая табакерка, которую уездный священник дал маме в приданое, высыпав табак. Или ножички, инкрустированные рогом. А старинные нестреляющие пистолеты! Так приятно детской ручкой нажать на их тугие, холодные курки, представляя себя Пушкиным, убивающим Дантеса!

  Заигравшись, Саша нечаянно нажал скрытую пружинку секретера, и его неожиданно ударил в локоть маленький потайной ящичек красного дерева.

  Никогда еще он этого не видел. В ящичке лежала лихо скрученная, изъеденная жучком бумага. Дешевые чернила пропечатались на ее изнанке мелким, растянутым почерком. Написано было по-польски. Саша не удивился этому: отец был выходцем из малороссийской шляхты, которую несколько веков подряд старательно ополячивали. Он стал читать, но чем дольше погружался в слова, тем меньше понимал.

  Бумага оказалась свидетельством, выданным ксёндзом некому Аврааму Исаевичу, жителю городка Бары, в том, что он добровольно принял святое крещение и присоединился к римско-католической церкви "чистыми помыслами, только о спасении заблудшей души заботясь".

  Саша удивился: зачем отцу понадобилось прятать в тайничок свидетельство о крещении какого-то Авраама Исаевича? Что он ему, родственник, что ли?

  Только потом, несколько лет спустя, когда повзрослевший гимназист стал рассуждать о происхождении своей фамилии, он вспомнил эту бумагу в ящичке красного дерева и связал название городка Бар с фамилией Барченко.

  Кроме бумаги, на самом дне ящичка валялась необычная серебряная игрушка (для Саши все тогда было игрушкой), выкованная в виде сморщенного, маленького лимона. Эта "игрушка" стала первым артефактом, попавшимся ему вроде бы случайно. Наигравшись, мальчик свернул бумагу, запрятал лимон туда, где его нашел, но ящичек почему-то упорно не желал убираться в секретер. Саша долго дергал его, придавливал, и только совсем отчаявшись, нащупал кнопочку. Нажал - и ящик плавно вошел в нутро секретера, словно его никогда и не бывало.

  Несколько раз порывался спросить у отца, чьи же это лимон и бумага, но боялся, что ему достанется: все-таки лез в кабинет без спроса, баловался пистолетиками, открыл тайничок. Если эта мысль приходила к Саше, он начинал от нее отмахиваться, придумывая, что родители ничего не знают про тайничок, а секретер купили у прежних жильцов, это их тайна.

  2. Санкт-Петербург. Венгерский герцог З.

  ... Седьмой класс Саша Барченко закончил с отличием: даже по трудному греческому языку умудрился получить пятерку. От замкнутого двоечника, коллекционера дохлых ворон, второгодника, выраставшего из форменного серенького мундира настолько быстро, что портной приходил в замешательство, никто не ожидал такого взлёта. Учителя поражались.

  - Слава Тебе, Господи, исправился! Поумнел, осознал, что негоже родителей мучить! - тихонько молилась мама. И пожертвовала на оклад чудотворной иконы, покровительницы школяров, свои изящные золотые часики.

  На семейном совете отец, чьи дела в нотариате неожиданно пошли в гору, предложил наградить сына переводом в столицу, в классическую гимназию Санкт-Петербурга. Там, у лучших учителей, Саша должен провести последний, восьмой класс и получить аттестат, открывающий дорогу в столичный университет, который когда-то закончил Василий Ксенофонович Барченко. В сыне он уже видел блестящего адвоката.