Читаем Башня Сююмбике (СИ) онлайн бесплатно

  Он прочен, мой азийский дом,

   И беспокоиться не надо.

   Еще приду. Цвети, ограда,

   Будь полон, чистый водоем.

   Анна Ахматова

   Башня Сююмбике.

  Отвратительная была зима: распушенной сахарной ватой падал мокрый снег, ботинки хлюпали и чмокали по растаявшим тротуарам, мелкие капли насквозь пробивали непромокаемую куртку. Брал зонтик, двойной, с массивной деревянной ручкой, но вода с него не скатывалась, а застревала, сползая в капюшон. На улицах - непроходимое грязное месиво, не подсыхающее из-за влажного воздуха. То ли ноябрь, то ли февраль - не разберешь. И темнеет непривычно рано: четыре пополудни, а уже небосклон из свинцово - серого превращается в светло-синий, затем в ярко-синий (это ближе к пяти), наконец в пять с минутами - в темно-синий. Зажигают фонари, неоновые рекламы, подсвечивают вывески маленькими лампочками. Вечером вспыхивает свет в кафе напротив, освещая деревянные столики и белые вазочки со свернутыми салфетками и студенток с миндальными пирожными. Это хорошо видно из узкого, похожего на замковую бойницу, окна кафедры, где я сидел за какой-нибудь книжкой в перерывах между лекциями. А возвращался вроде бы рано, последнее занятие заканчивалась в 17.35, но темнота - египетская! До остановки всего три метра, и пройти их на ощупь, не свалившись в лужу - чудеса эквилибристики. Одну ногу сюда, другую на асфальтовую кочку, папку с конспектами хоть в зубах зажимай - и бегом к троллейбусу. Новый корпус, как-никак, далековато построили, много неудобств, 23 минуты дорога, кинь-положь проездной....

  Впрочем, зря жалуюсь - рад, что остался на кафедре, веду занятия, диссертацию кропаю, а то представляете, сколько терзаться в поисках работы?

  И почему пошли такие зимы? Ноги промокли, как бы не простыть. Или в Казани они всегда теплые, лишь неделю сугробы и морозцы, просто я все не привыкну?! Наверное, из-за контраста...

  Троллейбус останавливался на унылой рабочей окраине, рядом с белым угловым домом, оставалось обогнуть его по вытоптанной кратчайшей тропинке - и уже твоя "хрущеба", твой подъезд, твоя дверь. Варя, младшая сестрица, сидит в кресле, с высокой спинки которого свешивается ее длинная коса, вышивает бисером на деревянных пяльцах очередного угодника. Мы с ней ссорились почти каждый день, поэтому, возвращаясь, я притворялся, что ее совсем не замечаю. Прокручивал недоразумение, из-за которого Варька готова меня проглотить со всеми потрохами. Обида за это время успевала немного скукожиться, но я ее подогревал, оживляя в памяти всячески наши недоговорки и недоразумения. Сестра тогда подумывала о послушничестве в монастыре и готовила нечто постно-безвкусное. По вкусу ее "блюда" походили на японский соевый творог "тофу". Короче, ужин толстовца. Телеящик она не жаловала, поэтому я слушал в пол уха и смотрел в пол глаза новости, пока руки мыли посуду.

  Когда за столом собиралась вся семья, Варька обожала подзуживать меня, зная, что я не могу возражать с набитым ртом, тогда как сама она ела мало, вечно постилась. Спросит вроде б невзначай - ну, Ника, согласился со мной? Мама: вы о том же? А мне остается разве что головой мотать - мол, дело личное, должно ведь у меня быть свое мнение?! Что я ей отвечу?! Не подумайте, будто я Варьку не люблю. Я радовался, когда мама мне сестру родила, любовался малышкой. В детстве мы были не разлей вода. Вместе играли во дворе, вместе ездили летом на дачу, а когда я пошел в первый класс, Варька с завистью меня провожала - ей предстояло расти еще.

  Ребята смеялись - она увязывается за тобой как зверушка, вопит - Ника! Ника! И я оборачивался. Потом еще долго, на всех уроках этот укоряющий голосочек держался в моих ушах. Я боялся, что пока за ней не присматриваю, с Варькой может произойти что-нибудь плохое. Интуиция меня не подвела.

  Совершенно неожиданно, к шестнадцати с половиной, Варька выросла в православную фанатичку и стала другой девчонкой. Словно ее заколдовали, как в сказке Андерсена, где милую принцессу злая мачеха одела в крапивное рубище и измазала лицо черной вонючей мазью - смесью болотной грязи с зелеными скорлупками грецких орехов. Смотрится она в зеркальную водную гладь и не узнает себя. Братья - лебеди проплывают мимо, не видят, что это она, их любимица... Я тоже не узнал сестру. И долго не мог смириться с этой Варькой! Главное, пожаловаться некому! Это же не секта, вот если бы Варя попала к "преподобному Муну" или к сайентологам, было б куда обратиться за помощью. А наша православная церковь - это же хорошо, даже прекрасно по общему мнению, возвращение к корням, к духовности, народным истокам...

  Она меня терзала каждый день, изводила "наставлениями", провоцировала, а все из-за того, что я лишен особой благодати, исходящей от православия, единственной истинной и имеющей право на существование религии.

  Из-за чего сыр-бор разгорался? Иконы я ее убирал из книжного шкафа: мало Варе своей комнаты, смахивающей на мини-часовню! Не мог смотреть на них, хоть тресни! Тем более к книгам не подберешься - чтобы достать томик Пушкина ("Земля недвижна, неба своды, Творец, поддержаны тобой, да не падут на сушь и воды и не подавят нас собой..."), нужно было вынимать и перекладывать четыре типографские картонки в пластиковых окладах. Обратно положить я их частенько забывал. Варька хорьком посмотрит на шкаф - есть, нету, и если не окажется, сразу надуется как рыба-луна, нажалуется на братца папе.

  А папа у нас строгий, особо разбираться не станет, сразу начнет ругать нас обоих: меня за неуважение к младшим, Варьку за придирки к старшим. Не выпускают нынче качественных офицерских ремней, настоящих, сыромятных, с медными бляхами, везде подделки китайские, из сплошного дерматина, а то б я вас выпорол хорошенько! - говорит в сердцах папа, но мы знаем: таких ремней давно не производят, отказалась от них наша промышленность!

   Мириться нам было некогда: только исчерпывался старый повод, немедленно же возникал новый. Что за девица, что за характер! И в кого она такая пошла?! Семья у нас по-советски атеистическая, мама ни во что не верует, папа считает, что можно быть замечательным человеком и вне церкви, главное, он говорит, надо жить по совести, зла не делать. А что это за совесть, и в каких краях она обитает - умалчивал. Наверное, на дубе в Элоней-Мамре сидит. Или на болоте в лепестках лотоса. И ни разу мне совесть не попадалась (что вовсе не значит, будто ее нет, есть, конечно). Я поломал голову и решил, что проще не делать из наших разногласий трагедию. Варю уже не приструнишь - большая, сама разберется. Сестра она мне, не чужая девчонка, пройдет время - может, мы помиримся и снова будем дружить ...

  Виноват, отвлекся, свернул не на ту дорогу. Итак, в Казанском кремле я больше всего любил семиярусную башню Сююмбики - пятьдесят восемь метров высоты, с которых когда-то бросилась вдова хана Сафи-Гирея. По старой легенде, после падения Казани Иван Грозный, известный развратник и женогубец, возмечтал взять к себе в гарем-терем несчастную Сююмбику. Прослышав об этом, Сююмбика взобралась на высокую башню и ринулась вниз.... Так ли это было, никто на самом деле не знал: прошло больше четырехсот лет, нешуточное время! Казанские старожилы клялись, что в каждую ночь на второе октября призрак ханши в длинном белом наряде появляется из правого окошка четвертого яруса башни и проходит по кромке выступа, чтобы затем раствориться в воздухе у ограды.

  Ограда была массивная, каменная, такие до революции строили у присутственных мест, вокруг нее росли густые деревья, не терявшие свою обильную листву вплоть до самой поздней осени, питавшие свои корни водами речки Казанки. Затеряться в них очень просто не только привидению. Башня, старая и незыблемая, сильно наклонялась вбок, в сторону востока, рискуя грохнуться прямо на шаймиевский дворец. Я боялся, что в один прекрасный день приду полюбоваться - а башня возьмет да и развалится! Чинить ее надо, чинить скорей! Без Сююмбики Казань не Казань...

  Рыжий кирпич заметно обветшал, выступы облюбовали черные вороньи фигурки, свившие гнезда и выводившие воронят. Сююмбика кренилась на глазах. Когда-то ее наклон был всего лишь 114, потом дошел до 127, а сколько сейчас - мало кто знал. Держись, милая, не падай! Что же я буду без тебя делать?!

  Однажды, лет в 13, мне захотелось проверить легенду о призраке и не побоялся просидеть целую ночь у подножия башни, ожидая Сююмбику. Тогда это делалось ради хвастовства в бесстрашной мальчишечьей компании, я ничуть не подозревал, что Сююмбика будет сопровождать меня всю жизнь и даже доведется жениться на девушке, считавшейся чуть ли не ее новым земным воплощением. Вечером, лишь только стемнело, я сел на деревянный ящик из-под болгарского сливового компота, и стараясь не заснуть, упрямо смотрел в сторону башни. Глаза у меня слипались, тело не слушалось, клонило в сон, но все-таки продержался до наступления самой темной темноты. И вот, уже потеряв малейшую надежду увидеть ее тень, часа в три ночи я обомлел. По выступу башни медленно, крадучись вороватой кошкой, двигалось нечто белое, светящееся, блестящее. Была ли эта Сююмбика собственной персоной, или с бессонницы у меня начались "видения" - по сей день не могу решить. Издалека ее призрак смотрелся бы лучше, а я стоял вблизи и чувствовал, как шевелятся волосы под вязаной шапочкой.

  Сгусток света повторял очертания небольшой женской фигуры, маленькие ножки немыслимым чудом удерживали ее на очень узкой кромке. Мне захотелось расставить руки и поймать ее, будто бы Сююмбика живая и могла разбиться, но я понимал, что она - привидение, у нее нет тела, нет кожи, нет костей, нет мяса, это - эфир, какая-то нематериальная субстанция, вроде той, из чего делают эльфов сочинители фэнтази. Приближаясь к арочным воротам, Сююмбика прошла сквозь них и исчезла. Завороженный, я вернулся домой, и едва успев снять куртку, провалился в зыбкий сон. А наутро все увиденное показалось мне просто бредом, иллюзией, обманом зрения, случайным отблеском подсветки и непогашенных фонарей. В глубине души я верил - то была Сююмбика! Больше, увы, о Сююмбике не знал. Доходили смутные легенды, что она вовсе не бросалась с башни, а доживала в Москве на положении почетной пленницы, выучила и пристроила в русские дворяне сына, Утемиш-Гирея, ставшего в крещении Александром, но я тому не верил. Иногда снилась Сююмбика и говорила что-то грустное татарское, но, просыпаясь, я уже ничего не помнил. Казанская царица оставалась для меня прелестным и фантастическим образом галантной дамы, которую встретить можно лишь во сне, а не наяву. И все же я упрямо надеялся на эту фантастическую встречу...

  В одно из весенних воскресений, когда Варька уходила в церковь, а родители уезжали на рынок, я лежал малость приболевший, в своей комнатке, и пытался отыскать что-нибудь быстродействующее "от температуры". Полностью расклеиваться не хотелось, а потому стремление найти магическую таблетку перевешивало и раскалывавшуюся черепушку, и нестерпимый жар всего тела, и внезапно ослабевшие ноги. Кое-как сев на низенький пуфик, я раскрыл дверцы старой тумбочки, где раньше хранились сушеные травы и ходовые лекарства, но вместо аспирина вытащил большую книжищу в тонкой быстро рвущейся белой обложке.

  Сестрица обожала подкладывать мне всякие душеспасительные брошюрки рьяно-православного направления, засовывая их в самые непредсказуемые уголки, что каждый раз я удивлялся ее находчивости, выуживая из холодильника очередной номер "Благодатного огня" вместо кефира. Заглавие "Экспансия ислама" заставило меня подняться с пуфика и переместиться на кровать. Таблеток в этой тумбочке быть не может, подумал я, давай-ка лучше почитаем параноидальные фантазии почтенных батюшек. Не даром же книгу называют лучшим лекарством, авось и полегчает...

  Титульный лист этой увесистой, страниц на семьсот, книжки испещряли благословения православных иерархов и крестообразные виньетки, похожие на узоры церковной ограды. Открыв уже вторую страницу, я начал задыхаться от возмущения. Разумеется, учеба на культурологическом отделении философского факультета приучила меня сдержанно относиться к подобным сочинениям, но здесь, простуженный, в домашней пижаме, я почувствовал, что прежний иммунитет не действует. Святые отцы выдавали такие озверелые пассажи, что по коже побежали мурашки, а температура моментально упала до несчастных 35 с половиной градусов. Один священник упомянул благородное пленение Сююмбики как пример христианского милосердия к поверженным врагам.

  Мол, никто ее не обижал, напротив, положили достойное знатной особы содержание, а крестившемуся сыну дозволили занять высокое положение при царском дворе. Но я в это не поверил. Толерантностью не пахло и в царствование ужасного Грозного, и гораздо позже, так что судьба Сююмбики могла быть только печальной. В следующей главе припомнили муки константинопольского патриарха, распиленного надвое деревянной пилой, и Айю - Софию, пришили ни к селу ни к городу давно несуществующую секту "ассашинов", умножая каждым новым абзацем и без того гнуснейшие выпады в адрес магометан.

  Едва дотерпев до середины книги, где утверждалась необходимость продолжения крестовых походов, я прижал уши к макушке и стал неистово чесаться, будто это могло смыть с меня всю вычитанную мерзость. Почесавшись, отправился на кухню попить водички, нашел аспирин, а после заснул. Видимо, эта книга и стала причиной приснившихся мне кошмаров: крестоносцев, водружающих свиные головы на верхушки иерусалимских минаретов, Папы Римского, читающего санскритскую буллу, турецкого султана, распекающего львовского переводчика, а так же бесконечной вереницы пустынных круглоголовок.