Читаем Девятый онлайн бесплатно
Ощущения были какие-то непривычные, но, без всякого сомнения, я жив. Вот только как? Не в человеческих силах доращивать тушку быстрее чем на полгода за неделю.
Вот и ответ!
Я открыл глаза.
И сказал:
— Здравствуй, Эля.
Голос у меня был какой-то странный, осип я, что ли? Или лёгочный спазм?
Но я говорил и понимал, что говорю — ура!
Важнейшая часть великого серафима Иоэля, пребывающая ныне в скромном девичьем теле, уступающем даже облику нижнего чина, кивнула и ответила:
— Здравствуй, Святослав.
Это была клонарня, вне всяких сомнений. Одно из многочисленных помещений, видимо то, которое используется для ускоренного доращивания. Я лежал на специальной медицинской кушетке, которая даже сейчас легонько шевелилась, вибрировала, массируя моё тело. В помещении было ещё три таких, две свободные, на одной лежала незнакомая темнокожая девичья тушка, вся в проводах и катетерах.
Ну как и я, собственно.
— Это ведь ты меня дорастила? — спросил я, глядя на Элю.
Выглядела она неважно. Вроде и красивая, как всегда, и улыбается, но какая-то усталость чувствуется. И её одеяние, сшитое словно из загустевшего света, утратило яркость и превратилось в обычные белые одежды.
— Пришлось потрудиться.
Она подняла руки и задумчиво посмотрела на ладони. Горько произнесла:
— У меня есть доступ к силе, способной срывать планеты с орбит и гасить звезды. Но силе приходиться сочиться через песчинку этого тела. И даже крохами этой силы мне безумно трудно управлять, одна неверная мысль — и либо Титан сожжёт в прах, либо меня развеет в пространстве и времени.
— Понимаю, — сказал я.
Мне казалось, что я действительно понимал. Чувствовал за ней напор, способный сдувать планеты как воздушные шарики. Наверное, это подобно нашему дитячеству — когда оживаешь в слабом детском теле, и мозги работают совсем иначе, и все инстинкты, рефлексы, бессознательный опыт меняются, откатываются назад.
Я присел, опершись руками на кушетку.
И оцепенел.
Я больше не был семилетним малышом. И маленьким двенадцатилетним мальчуганом тоже не был.
Я бы сказал, что мне восемнадцать. Или двадцать. Или больше?
Трудно понять, до такого физического возраста я ещё не дорастал!
Но моё голое тело не оставляло никаких сомнений — я уже не дитё.
— Очень трудно управлять силой, — повторила Эля. — Извини. Ты расстроен?
— Не знаю, — сказал я.
И ощутил, что вовсе не расстроен. Скорее, рад. Но ещё и смущён. Спросил:
— Эля…
— Конечно, я принесла одежду из хранилища.
Она отвернулась и отошла от кушетки. Стала разглядывать ледащую по соседству девочку.
А я принялся извлекать из себя катетеры и отцеплять датчики.
Это было странно. Очень странно — большое волосатое тело. И оно моё. Может и не такое волосато-мускулистое, сплошь тестостерон и адреналин, как у морпехов. И даже не такое как у докторов и умников.
Но оно было однозначно взрослым!
Как-то даже не по себе.
Одежда лежала на кушетке, я торопливо натянул трусы, влез в брюки. Всё форменное, но непривычно большое, и даже крой другой, не как у детей.
Я вдруг ощутил странное чувство. Непривычное, то ли забытое, то ли никогда не испытанное. Наше детство прошло в постоянных обследованиях и тренировках, в кабину влезаешь нагим, моешься после полёта в душевых вместе, воскресаешь голышом… мы, наверное, толком не научились стесняться.
Мы — оружие. Меч не стесняется, когда его достают из ножен.
А теперь на меня нахлынуло незнакомое чувство.
Да я же… нет, правда, что ли… стесняюсь?
И не только Элю. Я даже эту незнакомую чернокожую малявку, спящую по соседству, у которой в мозгах ни единой мысли нет, стесняюсь!
А ещё того, что вдруг кто-то войдёт, а я полуодет!
Я торопливо принялся застёгивать рубашку. Потом потянулся за носками. И оторопел — на подошве у меня была выведена маркером девятка! Я же не рисовал её!
— У вас есть привычка рисовать цифры, а на этой не было номера, — сказала Эля. — Я подумала, что тебе будет приятно и взяла на себя смелость пометить клона.
Я откашлялся. Натянул носки. Застегнул утяжелители. Сказал:
— Эля, извини. За внешний вид. Ладно бы я был дитём…
— Ангелы видят иначе, что мне человеческая нагота? — равнодушно ответила она, продолжая стоять над девочкой. — Твоё тело, её тело — ничто перед бесконечностью. Вся плоть — трава.
— Но ты сейчас не серафим, парящий между звёзд, — сказал я и снова поразился своему голосу: грубому, мужскому. — Ты в человеческом теле.
— Потому что ты меня в нём запер, — пробормотала Эля.
— Что? — поразился я. — Ты о чём?
— Неважно, — она повернулась. В её лице было нечто большее, чем снисхождение, скука или раздражение. Что-то совсем огромное и чуждое. — Я вижу, как бьётся твоё сердце, как сокращаются мышцы, как железы выбрасывают гормоны. Как делятся и умирают твои клетки. Как синаптические пузырьки в нейронах выплескивают медиаторы и ферменты. Как ионы проходят сквозь коннексоны. Как рождаются и умирают твои мысли! Это — и есть ты!
— А как же душа? — выкрикнул я. Само вдруг вылетело. — Душу ты видишь? Нам было обещано, что она есть и бессмертна.
— Сто десять миллиардов людей родилось и умерло только на этой Земле. Что для меня твоя душа, подумай сам!
