Читаем Дельфы онлайн бесплатно

Здесь же, неподалеку, в Фокиде, в монастыре Преподобного Луки[44] Пантократор, изображенный на мозаиках над притолокой западного входа, указывает на надпись: «Ἐγώ εἰμι τὸ φῶς τοῦ κόσμου· ὁ ἀκολουθῶν ἐμοὶ οὐ μὴ περιπατήσῃ ἐν τῷ σκότει» «Я – свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме»[45]. Природа отвращается от пустоты.

Утром я отправился в Мармарию еще раз взглянуть на глыбы, сорвавшиеся с Парнаса и разрушившие храм Афины, как о том упоминает Геродот[46]. В начале нашего века еще одна буря снова оторвала от скалы три огромные глыбы и довершила разрушение[47]. Глыбы лежат среди разбитых творений рук человеческих, до сих пор являя их изначальный, теперь уже неподвижный порыв. Вспомнился Ангелос Сикельянос[48], слушающий, как приходит в движение такой ветер. «Нигде не слышно ни звука. И вдруг страшный вопль, вопль громкий, невероятный раздается отовсюду. Это могучий ветер Парнаса, нежданно устремившийся с вершин во вселенную в порыве, который, кажется, сокрушит и обратит во прах даже скалы». Так писал дельфийский поэт, – если только кого-нибудь из современных людей можно назвать дельфийцем, – в своем доме высоко близ Стадиона, где я познакомился с ним. Дом превратился теперь в руины, а безвкусный бюст поэта у входа только подчеркивает суетность славы.

Когда я возвращался, у оставшегося теперь уже без воды круглого бассейна купелей Гимнасия[49] несколько совсем молоденьких девушек, с голыми коленками, словно повинуясь некоему решению или велению, с очень серьезным видом спустились вниз, взялись за руки и протанцевали два-три круга, исполняя песню на неизвестном мне языке. Думаю, это были гиперборейские девушки: пляски гиперборейских дев Пиндара[50]. Затем, опять-таки с очень серьезным видом и учащенно дыша, они подошли к экзегету, который принялся витийствовать по-английски: «Гимнасий предназначался не только для упражнений атлетов: философы учили здесь юношей, поэты декламировали стихи, астрономы объясняли на этом вот месте движение небесных светил…». Ночью, около одиннадцати часов, один из друзей указал мне на звездном небе искусственный спутник, движение которого с запада на восток прослеживалось очень четко: спутник обладал яркостью звезды 2-ой или 3-ей величины.

Как и у всего человеческого, как и у жизни звезд, у Аполлоновой пифии было начало, вызванное гневом земли, и был конец: «Οὐκέτι Φοῖβος ἔχει καλύβαν» «Нет боле Фебовой хижины…». Теперь мы словно снова завершили круг: мы снова оказались лицом к лицу с гневом природных сил, которые сами же высвободили, а теперь не знаем, сможем ли совладать с ними. Пожалуй, можно сказать, что перед нами – Пифон и нам нужен Аполлон, что бы ни означали эти имена. Сегодня известно, что продолжительность существования этой земли, как и этого угла между бедрами Парнаса, относительна – до завтра или еще несколько миллионов лет. Так, когда мы говорим «вечность», то не имеем в виду нечто, измеряемое годами, но поступаем, как пифия, которая, впадая в экстаз, воспринимала все пространство и все время, прошлое и будущее, как нечто единое. Или, если вспомнить слова моего друга Э.М. Форстера[51], нужно называть вещи вечными, чтобы бороться до последнего мгновения и радоваться жизни. О чем-то подобном шептал нам, возможно, и этот священный теменос.

Но если мы желаем взглянуть на вещи проще и более непосредственно, можно присесть на камень в час, когда солнце уже миновало горную стену Ай-Льяса и отправляется на закат за Гьону. Свет приходит теперь горизонтально, ударяет Федриады сверху и делает их похожими на остановившиеся и наполовину распахнувшиеся Симплегады. Они предстают серо-голубыми, в тонах старого зеркала, с ранами ржавчины или крови. Внизу, в Мармарии просматриваются три колонны Фолоса – улыбка того, земного изящества. Еще дальше – масличные деревья меняют свои краски непрестанно среди невероятной подвижности света, становясь из золотисто-зеленых серебристо-зелеными. Меняются и громады гор, становясь все легче: из золотых – фиолетовыми, из фиолетовых – цвета раздавленного черного винограда. Только очертания вершины Кирфиды все еще сияют в шафранном свете и живут еще какое-то время, пока все не станет лазурным и не покроется мраком. Снова видишь ступенчатый теменос, исчезающий среди теней, – берег с разбитой крупной галькой. Хочется избежать всего этого, избежать этой вызывающей головокружение смены вещей и ощущений. Снова поворачиваешься к Федриадам, на которые ты смотрел снова и снова во все часы дня и особенно в полдень, когда они, сухие, излучают сияние, когда старые зеркала снова обретают во всей полноте свою силу. Мысль цепляется за них изо всех сил – за очищающий тебя сухой камень. Сколько ни сопротивляйся, невозможно не чувствовать вокруг этого окаймления святости. По крайней мере, не будем обманывать себя.

Дельфы – Аморгос, август 1961 года

Йоргос Сеферис, Дельфы