Читаем Адепты Формы онлайн бесплатно
Он дошел до двери в восточном крыле. Тяжёлая дубовая створка, окованная железом. Семейная часовня. Место, куда Хольштайны приходили молиться, каяться, просить заступничества святых. Сегодня Фридрих пришел просить о другом.
Ключ повернулся в замке со скрипом. Дверь открылась, выдохнув в лицо графу запах ладана, пыли и чего-то еще более старого, почти забытого. Он закрыл за собой дверь на засов.
Часовня невелика. Десять рядов скамей, алтарь с распятием, витражное окно, на котором в дневном свете проступал образ Святого Михаила, поражающего дракона. Сейчас, в ночи, окно было черным провалом, и ангел казался пустым силуэтом, лишенным черт и наблюдавшим за графом из темноты.
Фридрих подошел к алтарю, опустился на колени. Опустился не для молитвы. Он нащупал в основании каменной плиты скрытую выемку и надавил. Что-то щелкнуло, и плита чуть сдвинулась.
Граф уперся плечом, толкнул. Камень поддался неохотно, скрипя и царапая пол. Под ним открылась ниша. Не глубокая — по локоть. Внутри лежала старая книга в потрескавшейся кожаной обложке. На ней не было видно названия. Только символ, выжженный на коже, напоминавший круг с точкой в центре, от которой расходились пара лучей. Фридрих знал эту книгу. Видел ее лишь однажды, когда отец, незадолго до смерти, привел его сюда и показал тайник.
— Это книга нашего рода, — раскрыл тогда тайну старый граф. — Здесь записи. Договоры. Цены. Наш род древний, Фридрих. Старше, чем ты думаешь. И у нас есть… способы, которыми пользовались наши предки, когда выхода не оставалось.
— Какие способы? — спросил тогда молодой Фридрих.
Отец долго молчал, потом добавил:
— Надеюсь, тебе никогда не придется узнать.
Но теперь пришлось.
Граф достал книгу, положил на алтарь. Обложка тяжёлая, неприятно шершавая. Он открыл ее. Страницы пожелтели от времени. Текст написан на латыни, готический шрифт, местами размытый, словно на бумагу проливали воду или слёзы.
Первая запись датирована 1456 годом:
«Anno Domini MCDLVI. Ego, Konrad von Holsteyn, in tempore pestilentiae…»
Фридрих пролистал дальше. Записи шли одна за другой. Разные руки, разные годы. Но структура одинаковая.
Имя. Дата. Причина. Ритуал. Результат.
И внизу каждой записи присутствовала приписка. Всегда одна и та же формула, варьирующаяся лишь в именах:
«Pretium solvendum est. Filius meus persolvat».
Цена будет заплачена. Пусть заплатит мой потомок.
Граф читал, и холод растекался по спине.
1456 год. Чума. Конрад фон Хольштайн просил спасти род. Его семья выжила. Но через тридцать лет его сын Дитрих умер от внезапной лихорадки в расцвете сил.
1502 год. Война. Дитрих-младший просил победы в почти проигранном сражении, находясь на волосок от смерти. Его отряд спасся в безнадежном бою. Но его дочь Катарина умерла в родах вместе с ребенком.
1618 год. Снова война. Максимилиан-младший просил защиты. Замок уцелел, когда вокруг всё горело. Но его правнук, Вольфганг…
Фридрих остановился.
Вольфганг… Его отец… Значит, прадед тоже… Он быстро пролистал назад, нашел запись.
1618 год. Прадед Максимилиан. Ритуал. Спасение и приписка: «Persolvat filius filii mei». Пусть заплатит сын моего сына.
Отец.
Фридрих закрыл глаза. Значит, отец умер не просто от ран. Он заплатил цену, отложенную прадедом.
А теперь…
Граф открыл глаза, посмотрел на последнюю запись рукой отца. Дрожащей, слабой. Он писал это перед смертью:
«Anno Domini MDCLXXXIV. Ego, Wolfgang von Holsteyn…»
1684 год. Три года назад. Отец просил… исцеления? Нет. Он просил времени. Времени, чтобы сын повзрослел. Чтобы род не прервался. И получил три года. Три года, в которые Фридрих женился, родил наследника, попытался укрепить положение рода. Три года, которые кончились крахом.
Внизу отец написал: «Filius meus, Fridericus, pretium differat».
Мой сын, Фридрих, отложит цену.
Отложит. На кого?
Граф медленно перевернул страницу. Следующая чистая. Ждала его записи. Он достал из кармана перо, чернильницу. Поставил их на алтарь. Рука не дрожала.
Странно.
Он думал, что будет бояться, но страх отступил, оставив только холодную решимость.
Род. Прежде всего — род.
Фридрих обмакнул перо, вывел первую строку:
«Anno Domini MDCLXXXVII. Ego, Fridericus von Holsteyn…»
Он писал эту фразу медленно, тщательно выводя каждую букву. Латынь давалась легко, его учили языкам с детства, как и положено дворянину. Но сейчас каждое слово казалось тяжёлым, словно он выбивал их на камне, а не чернилами на бумаге.
«…прошу спасения для рода Хольштайнов. Прошу, чтобы наш род выжил, земли сохранены, имя не опорочено…»
Он остановился. Перо замерло над страницей. Капля чернил медленно стекла с кончика, упала на бумагу, расплылась черной кляксой.
Что он делает?
Фридрих взглянул на распятие над алтарем.
Христос смотрит вниз, лицо искажено страданием, руки пригвождены к поперечной балке. Жертва. Искупление. Спасение через боль.
— Прости меня, Господи, — прошептал граф из последних сил. — Но у меня нет другого пути.
Никто не ответил.
Тишина.
Только треск свечи да далекий вой ветра за стенами.
