Читаем Чешская сатира и юмор онлайн бесплатно

Сатира и юмор занимают ведущее место в литературе чешского народа. Далеко за пределами Чехословакии известны выдающиеся чешские сатирики: Ф. Я. Рубеш, К. Гавличек-Боровский, Св. Чех, Я. Гашек. Имена бравого солдата Швейка и трусливого мещанина Матея Броучка стали нарицательными. Большой популярностью пользуется роман-памфлет К. Чапека «Война с саламандрами», его «Письма из Англии», сатирические очерки «Как это делается»; памфлеты, фельетоны, сатирические стихи Я. Неруды, С. К. Неймана, Й. Горы и др. Известны и имена современных чешских сатириков: В. Лацины, И. Марека, Л. Ашкенази.

Представляя настоящий сборник советскому читателю, мы хотим познакомить его с лучшими образцами чешской сатиры почти за полтора столетия.

Читатель найдет здесь сатирические и юмористические повести и рассказы, стихи, эпиграммы и небольшие поэмы 28 чешских писателей и поэтов XIX—XX веков, начиная от зачинателей чешской литературы — Ф. Л. Челаковского и Ф. Я. Рубеша и кончая нашими современниками — П. Когоутом и Я. Дитлом. С некоторыми из этих произведений читатель уже знаком, многие он прочтет на русском языке впервые.

Небольшой объем сборника, естественно, ограничивал составителя при отборе произведений. Это не хрестоматия по истории чешской сатиры, а просто книга для чтения.

Один благонамеренный писатель из Москвы, переведя роман «Кенильворт», подал его цензуре. Тамошний цензор, который до того времени не знал даже имени Вальтера Скотта, долго раздумывал над титульным листом, а потом написал на рукописи следующее:

Среди гор, венчающих милую отчизну нашу, раскинулось местечко; правда, оно на несколько дюжин лет старше Старого Колина и даже Старой Болеславы, но все-таки до сих пор зовется Новым Раем. Этот Новый Рай так затаился среди гор, что до сего времени даже чуткое ухо журналиста о нем ничего не прослышало, иначе бы мы, то есть те, кто регулярно по четвергам перечитывает «Кветы», а по вторникам и пятницам «Ческу вчелу»{5}, уж кое-что знали бы о нем. Словом, Новый Рай до сего дня был бы для нас раем потерянным.

Новый Рай хотя и маленькое, но вполне благодатное местечко; там есть свой церковный приход, своя управа, своя школа, свой тир, своя мельница и даже своя пивоварня, три добрых корчмы и три лекаря, из коих двое всегда трезвы; короче говоря, в Новом Раю есть все, что необходимо добропорядочным обывателям для поддержания жизни телесной и духовной.

На первый взгляд Новый Рай кажется старинным городишком, однако хижин здесь больше, чем домов; в этих домах и хижинах, почти так же, как и всюду, обитательниц больше, нежели обитателей; у обитателей больше ума или денег, а у обитательниц больше… нет, не скажу: чего доброго, они услышат — зазнаться ведь недолго, а именно этого мне бы и не хотелось! Или вдруг прослышат о том другие красотки, что тогда! Добавлю только, что обитатели Нового Рая народ порядочный, носят длиннополые сюртуки, коротко стригутся и говорят о себе не иначе как в третьем лице: они!

В этом Новом Раю проводил осень жизни своей некий пан Адам Лорберкранц. Проводил столь же счастливо, как некогда его тезка и праотец наш проводил в старом раю весну своей жизни. Господин этот был самым почтенным жителем Нового Рая. Голова пана Лорберкранца была белая как снег, а поместье его было самым завидным во всей округе. Под навесом стоял экипаж самого модного образца, а в подвалах хранилось старое-престарое вино. А такой широченной ленты, какую нацеплял на шляпу его Йозеф, когда вез своих господ, не носил даже кучер богатейшего пражского пивовара. Пан Лорберкранц был не только самым уважаемым человеком в округе, — был он и счастливым мужем, а еще больше счастливейшим вдовцом: за четыре года три любимые жены его удалились в лучший мир. От последней досталась ему дочурка по имени Лизинка, которую смело можно было бы назвать самой очаровательной девушкой Нового Рая, если дочка сборщика налогов Ленушка гостила в это время в Праге.

Прелестным созданием была Лизинка Лорберкранц! Правда, иногда Лизинка без всякой причины поднимала скандал с кухаркой, — но все равно она была прекрасна. Волосы черные, как вороново крыло, а глаза… глаза совершенно голубые. Во всем Новом Раю не сыскать было девушки, которая бы смеялась лучше Лизинки, так как ни у одной из них не было таких белых зубок, как у нее. Ни одна девушка не умела так легко танцевать и так грациозно протягивать для поцелуя свою атласную ручку, как Лизинка, потому что ни у кого не было такого поместья, каким владела она.

В остальном наша Лизинка была такой же, как другие девушки Нового Рая, и если что-нибудь и отличало ее от подруг, так разве только то, что она накручивала свои волосы на папильотки перед сном ежедневно, а они только по субботам и перед праздниками; она каждый день прятала свои ручки в перчатки, а они лишь по воскресеньям и по праздникам; она бывала в Праге и на масленицу, а они только в день святого Яна.

Кроме того, Лизинка была умной девушкой; хотя ей не исполнилось еще и восемнадцати лет, ни одна из ее приятельниц, даже намного старше ее, не умела так бойко отвечать на вопросы и так изворачиваться в ответах, как наша Лизинка. При этом поведение ее было безукоризненно, и даже всеведущая старая кузнечиха, которая о каждом кое-что знала, не могла сказать о ней ничего дурного — разве только то, что однажды видела, как Лизинка в перчатках вязала чулки. Но эта клевета не произвела впечатления на общество, так как старуха пекариха клялась самим господом богом, что чулки Лизинке Лорберкранц доставляют из Праги.

Не удивительно, что у столь божественного существа было много поклонников: деньги и красота властвуют в Новом Раю так же, как и всюду.

Не успела Лизинка расстаться с куклой, как со всех сторон нахлынули женихи и в экипажах, и просто на подводах, и в санях, и верхом — бравые ребята со шпорами и без шпор, усатые и безусые. Но пан Лорберкранц вел себя так, как положено вести себя в подобных случаях порядочному родителю, и урезонивал нетерпеливых юношей, а Лизинка потешалась, точно дитя, наблюдая, как ее женихи с вытянутыми лицами покидают их дом.

Но, увы! — как и все красавицы до девятнадцати лет, наша Лизинка после каждого дня своего рождения становилась на один год старше, и, конечно, отговорка пана Лорберкранца, с помощью которой он обыкновенно выпроваживал женихов, — дескать, его дочь еще дитя, — эта отговорка казалась все менее убедительной. А когда, наконец, сама Лизинка в семнадцатый день своего рождения попросила любящего родителя не считать ее отныне ребенком, пану Лорберкранцу пришлось навсегда проститься со своей излюбленной отговоркой.

С тех пор судьбу Лизинки решал не только отец, но и она сама. Тот, кто хотел на ней жениться, должен был нравиться не только отцу, но и ей, и вопрос этот решался сообща, так как пан Лорберкранц отдавал жениху поместье, а Лизинка — руку. Не берусь утверждать, что некоторые женихи ради поместья мерили дорогу к Новому Раю, но все же осмелюсь сказать, что только ради ее руки в этот путь мало кто пускался. Вот мое мнение, а вообще-то кто знает!

Женихи ездили без конца.

У пана Лорберкранца, как почти у всякого, была своя голова на плечах, а у нашей милой Лизинки, как и у всех Лизинок, — своя головка. Многие женихи казались ей привлекательными, но пан Лорберкранц видел в них одни недостатки. Кое-кто был по душе родителю, но не находил дороги к сердцу невесты, и, конечно, о свадьбе в таких случаях не могло быть и речи. Вот почему наша Лизинка не стала еще дамой, хотя ей пошел уже девятнадцатый годок.

Во времена Лорберкранца и его премилой дочурки в Новом Раю жил молодой да к тому же холостой помещик; звали его, как и покойного отца, паном Трубой. Он унаследовал от отца несколько короткую фамилию, но вместе с ней высокий дом и множество длинных, весьма обширных полей, ну, а когда речь идет о наследстве, вряд ли стоит из-за малого пренебрегать большим.

Завидным юношей был этот пан Труба! Стройный, словно девица, волосы черные, а лицо бледное, как у модного художника. Словом, пан Труба, точно ватиканский Аполлон, был прекрасен и зимой и летом.

Если верить новорайской хронике, наш новорайский Аполлон в юном возрасте много учился, а чему именно, об этом хроника умалчивает, как умалчивает она и о многих серьезных вещах; но зато доподлинно известно, что, как только он понял славное изречение: Beatus ille, qui procul negotiis[1], грамматику свою он забросил и невинным агнцем вернулся в Новый Рай, свято уверовав в то, что лучше быть блаженным, нежели ученым. По моему разумению, пан Труба поступил правильно: в наш ученый и практический век, когда человек добрую половину жизни копается в дебрях науки для того, чтобы оставшуюся часть прожить, применяя на практике свои познания, быстро стать ученым ему не удалось бы, а паном, хоть и слишком молодым, он стал. Кроме того, наш пан Труба остался вечным студентом; как каждый мужчина, он мужал день ото дня и, думается нам, как и каждый человек, набирался мудрости. Достигнув двадцати шести лет, то есть такого возраста, когда другие понаписали уже о любовном горении сотни книг, он не уразумел и азбуки из словаря любви. В двадцать шесть лет не знать, что такое любовь, — для этого надо владеть довольно обширным поместьем!

А вообще пан Труба был славным парнем. Каждое лето он шил себе новый фрак, после обеда курил сигару, а по вечерам выпивал осьмушку пива; получал пражские газеты и имел барометр, на который посматривал в дождь и в ведро. Так без отца и матери, без друзей и всемогущей любви коротал пан Труба дни своей молодости, хозяйничал в поместье и утешался, как мог, своим холостяцким положением.

Соседи часто донимали его — за чем стало, почему он не женится? Ему доказывали, что выдавать кухарке горох и затевать ссоры со служанками ниже его достоинства, твердили, что жить одному плохо. Но у пана Трубы на все был один ответ: «Зачем мне жена? Ведь у меня усадьба!» И он оставался холостяком, выдавал кухарке горох и ссорился со служанками.

Хотя наш пан Труба и был закоренелым холостяком, все же новорайские красавицы не теряли надежды. Ведь в мире ничто не вечно, любой человек в конце концов угомонится. Надежды девиц не угасали.

И вдруг наш герой действительно влюбился! Не удивляйтесь: бывает же иногда такое, чего и не ждешь никогда. От любви и болезни никому не уйти, а что любовь, как бурьян, и на камне прорастает, это и каждый младенец знает.

Послушайте только, как все произошло!

Пан Труба прослышал где-то, что загорский мельник, владелец богатой мельницы, женился и получил вместе с невестой еще одну мельницу. «У тебя усадьба, — сказал себе пан Труба, — жена тебе не нужна; но, если бы ты женился на девушке, которая тоже имела бы поместье, у тебя в руках оказались бы две усадьбы. Решено! Будь что будет — женюсь».

Итак, новорайские красавицы были правы! В мире ничто не вечно.

Только бы подвернулось хорошее поместье! Вот о чем прежде всего думал наш жених. Он долго взвешивал все обстоятельства, пока не остановился на усадьбе пана Лорберкранца. Она пришлась ему по душе, а с ней и Лизинка нашла место в его сердце; бедное сердце вспыхнуло и уподобилось пылающей дощатой крыше строения — пана Трубу охватило пламя святой любви.

Известное дело: протяни любви перст — и уж не шевельнешь ни рукой ни ногой; узри предмет страсти — и ослепнешь на веки вечные. Так случилось и с нашим героем. Приоткрыл он свое сердце для любви, и она вторглась туда полновластной хозяйкой, и с тех пор беднягу словно подменили.

Мехмет-Али мог ходить на голове, а стрелка барометра подскочить до самых небес или провалиться в преисподнюю, — нашему влюбленному все было едино; бледный, с поникшей головой, словно ища ключи от потерянного рая, слонялся он по двору, невнятно бормоча что-то себе под нос; отвечал, когда его никто не спрашивал, и задавал такие вопросы, на которые сам дельфийский оракул не нашел бы ответа; для него не существовало ничего, кроме усадьбы пана Лорберкранца, и не думал он ни о чем, кроме своей невинной любви.

Спустя некоторое время после того, как герой наш очутился во власти любви, сидел он в приемной новорайского синдика{6} с таким видом, словно сам донес на себя такое, что легче описать, чем словами выразить. Рядом с ним сидел пан синдик, улыбаясь и покачивая седой головой, — будто он только что узнал такое, чего сам не придумал бы за всю свою жизнь.

— Так вы и вправду намереваетесь изменить свою жизнь? — произнес наконец синдик. — Это другое дело. А я было подумал, не нашвырял ли снова тот рыжий сорванец к вам в сад камней или, может, сосед вспахал вашу межу у леса?

— Ах нет, ваша милость, — промолвил влюбленный. — Сосед стал вполне порядочным человеком.

— Не особенно доверяйте ему; для своего клочка земли у него слишком широкий плуг. Так вы женитесь? Это, замечательно! Поторопитесь же, так хочется попировать на вашей свадьбе.

— Потому-то я и пришел к вашей милости.