Читаем Исаак Бабель онлайн бесплатно

Художественное наследие Бабеля невелико. Писал он медленно, трудно. Подолгу молчал.

В 30-е годы эти его долгие паузы были притчей во языцех. За творческую пассивность его резко критиковали — и в печати, и с трибуны Первого писательского съезда.

На этом съезде от критических нападок такого толка Бабеля пытался защитить Эренбург.

«Нельзя, — говорил он в своем выступлении, — подходить к работе писателя с меркой строительных темпов. Я вовсе не о себе хлопочу. Я лично плодовит как крольчиха, но я отстаиваю право за слонихами быть беременными дольше, нежели крольчихи… Когда я слышу разговоры — почему Бабель пишет так мало… я чувствую, что не все у нас понимают Существо художественной работы. Есть писатели, которые видят медленно, есть другие, которые пишут медленно. Это не достоинство и не Порок — это свойство, и нелепо трактовать таких писателей как лодырей или как художников, уже опустошенных»; (Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934, с. 1843).

Защита не помогла. Нападки продолжались, все чаще принимая характер политического доноса. Не случайно, когда Бабель был арестован, на первом же допросе на вопрос, как он полагает, за что его арестовали, он ответил так:

«Я считаю свой арест результатом рокового для меня стечения обстоятельств и следствием моей творческой бесплодности за последние годы, в результате которой в печати за последние годы не появилось ни одного достаточно значительного моего произведения, что могло быть расценено как саботаж и нежелание писать в советских условиях». (Сергей Поварцов. Причина смерти — расстрел. М., 1996, с. 49.)

Если к этому добавить, что работал Бабель в жанре короткого рассказа и что творческий путь его был насильственно оборван за два месяца до того, как ему исполнилось сорок пять лет, не придется удивляться, что почти все им написанное может уместиться в одну книгу.

Но эта книга — особого рода. И за пределами этого издания осталось многое.

Однако я все же счел нужным включить в него и некоторые письма Бабеля, отобрав те, в которых затрагиваются жизненно важные для писателя — общественные или творческие — темы. А также счел необходимым включить в наш том некоторые документы — из тех, что стали известны лишь в самые последние годы: политические доносы осведомителей, протоколы допросов, протокол судебного заседания, приговорившего писателя к «высшей мере уголовного наказания», и сам текст приговора.

И, наконец, последнее. Какие тексты писателя следует считать каноническими? На какие издания (самые ранние или самые поздние) следует ориентироваться текстологу, готовя очередное переиздание писателя?

Не раз уже говорилось, что узаконенный принцип работы текстолога над художественным текстом, согласно которому при выборе окончательного (канонического) варианта решающую роль должна играть последняя воля автора, выраженная в последнем прижизненном издании, — в высшей степени сомнителен. А в применении к текстам писателей, работа которых пришлась на советскую эпоху, и вовсе не годится. То есть сам по себе этот принцип, может быть, и хорош, но, как любят говорить герои искандеровского «Козлотура», — «не для нашего климата».

В отношении Бабеля, однако, утвердилась точка зрения, согласно которой более поздние прижизненные издания Бабеля если даже и несут порой на себе следы вмешательства цензора в авторский текст, то вмешательство это было не слишком существенным. Ну разве только в нескольких случаях вымарывалось имя Троцкого, что вряд ли можно рассматривать как нанесение существенного урона художественной ткани произведения.

В некоторых случаях урон был действительно невелик.

Но вот в рассказе «Соль» из-за того же Троцкого во всех поздних изданиях регулярно изымался такой текст:

«— … вы жидов Ленина и Троцкого спасаете…

— …Между прочим, за Ленина не скажу, но Троцкий есть отчаянный сын тамбовского губернатора и вступился, хотя и другого звания, за трудящийся класс. Как присужденные каторжане, вытягивают они нас — Ленин и Троцкий — на вольную дорогу жизни…»

А в рассказе «Линия и цвет», когда он был впервые у нас опубликован, беспощадно отсекли финал:

«Но вслед за ним на трибуну взошел Троцкий, скривил губы и сказал голосом, не оставлявшим никакой надежды:

— Товарищи и братья…»

Казалось бы, пустяк. Одна фраза. Но без этой финальной фразы рассказа нет. Он убит. Законченное и в своем роде совершенное художественное произведение превратилось в не слишком осмысленную, хотя и яркую, как всегда у Бабеля, зарисовку.

Это всё примеры цензуры политической. Но была ведь у нас еще и цензура нравов, и разнообразные эстетические табу. И туг проза Бабеля заставляла бдительного цензора (или редактора) делать стойку, пожалуй, даже чаще, чем его вынуждали к этому недостаточно стерильные в политическом смысле фразы и абзацы.

Тщательно изымались натуралистические подробности, в первую очередь все мало-мальски откровенные прикосновения к сексуальной сфере, без чего Бабель — уже не Бабель или, во всяком случае, не совсем Бабель.

Надо сказать, что далеко не все купюры могут быть объяснены бдительным вмешательством цензора или редактора. Некоторые из них наверняка принадлежат самому Бабелю. Это относится к тем случаям, когда из текста изымались разного рода выспренности, красивости.

Вряд ли мы ошибемся, решив, что во всех случаях этого рода действительно выразилась воля самого автора. Но даже и тут далеко не все решается легко и просто. Взять хотя бы живописный портрет начдива из рассказа «Берестечко».

В ранних изданиях он выглядел так:

«Бурка начдива Павличенки веяла над штабом, как мрачный флаг. Пуховой башлык его был перекинут через бурку, и кривая сабля лежала сбоку, как приклеенная. Ее рукоятка из черной кости правлена пышным узором, и футляр хранится у ординарцев, ведущих за начдивом заводных коней».

В последующих изданиях вторая половина этого текста (начиная со слов «как приклеенная») была изъята. Скорее всего изъятие это произвел сам Бабель. Но почему он это сделал? Потому ли, что описание рукоятки сабли и упоминание футляра, хранящегося у ординарцев, показалось ему лишней, необязательной подробностью, или потому, что эта красноречивая деталь могла бросить тень на героя, испытывавшего не совсем приличествующую красному командиру слабость к предметам роскоши?

После известной реакции Буденного (см. предисловие) «саморедактура» такого рода вполне могла иметь место. И далеко не всегда исправленный, отредактированный вариант мог оказаться лучше, художественно убедительнее прежнего.

Как же следует поступать в таких не очень ясных случаях?

Вероятно, всякий раз текстолог должен решать, какой вариант органичнее для бабелевской поэтики. И выбирать тот, в котором наиболее адекватно выразились характерные черты и особенности созданного Бабелем художественного мира.

Тут, конечно, не избежать некоторой субъективности. И, разумеется, упреков в текстологическом произволе, вкусовщине и т. п. Но, во всяком случае, это лучше, чем ориентация на последнее прижизненное издание, как это предписано правилами.

Как бы то ни было, проблема существует. И будущим текстологам тут предстоит еще большая работа. Но немалая часть этой работы уже выполнена, что нашло отражение в составе последнего — самого полного — издания: И. Бабель. Сочинения в двух томах. М., 1990.

К сожалению, и в этом — безусловно, лучшем — издании сохраняются рудименты старой цензурной и редакторской правки.

Тем не менее все тексты И. Бабеля (включая письма) воспроизводятся мною по этому изданию.

Источники включенных в этот том документов указаны в примечаниях к ним.

В ряде случаев в примечаниях приводятся отдельные фразы и выражения из ранних изданий, изъятые или искаженные последующим вмешательством цензора (или редактора).

При подготовке примечаний мною использованы, помимо других источников, комментарии А. Краснощековой к книге: И. Бабель. Избранное (М., 1966), С. Н. Поварцова к собранию сочинений И. Бабеля в 2 томах (М., 1990) и Э. Зихера (Оксфорд) к книге: И. Бабель. Детство и другие рассказы (Иерусалим, 1989).

В начале 20-х, сразу после появления в печати первых глав бабелевской «Конармии», явилась на свет эпиграмма:

Поводом для нее стал тот неоспоримый факт, что зощенковские «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» были написаны летом и осенью 1921 года и в том же году вышли отдельным изданием. А появление рассказов из бабелевской «Конармии», — даже тех, что были напечатаны в одесских газетах и журналах еще до первых их московских публикаций в «ЛЕФе» и «Красной нови», — относится к 1923–1924 гг.

Честь открытия нового героя и нового способа его изображения, таким образом, действительно принадлежала автору «Синебрюхова».

Но достаточный ли это повод для того, чтобы всерьез считать Зощенко не только предшественником, но и литературным родителем Бабеля?

Бабеля арестовали в 39-м, и почти на 20 лет книги его были изъяты из библиотек и самое имя его стало неупоминаемым. Вернулся он к читателю в 1957-м небольшим томиком «Избранного».

Но мне повезло. Я узнал Бабеля раньше. Задолго до официальной его реабилитации.

Было это в 42-м. Военной судьбой (эвакуация) нас занесло в город Серов — километров четыреста севернее Свердловска. В городе был огромный Дворец культуры. В годы войны там размещался госпиталь — иногда мы, школьники, ходили туда читать раненым бойцам какие-нибудь стихи или рассказы. Госпиталь потеснил почти все дворцовые — клубные — комнаты и залы. Но размещавшаяся во Дворце городская библиотека оставалась в неприкосновенности.

Я был тогда влюблен в Маяковского. И этой своей влюбленностью заразил троих своих одноклассников.

Ушибленные этим нашим увлечением, мы не вылезали из библиотеки. Старушка-библиотекарша, почуяв в нас настоящих любителей, допускала нас к полкам. И вот однажды на какой-то из давно заброшенных, насквозь пропыленных полок мы обнаружили несколько разрозненных номеров «ЛЕФа». Восторгу нашему не было предела, в особенности когда в одном из этих номеров мы обнаружили рассказы неведомого нам писателя Бабеля. Это были рассказы из бабелевской «Конармии» — «Письмо», «Соль», «Начальник конзапаса»…

Прочитав их. мы сразу же кинулись к покровительствовавшей нам старушке: нет ли в библиотеке каких-нибудь книг этого самого Бабеля? Одна затрепанная книжонка отыскалась.

От этой бабелевской книжки мы просто ошалели. Вскоре мы чуть ли не всю ее знали на память. Мы щедро уснащали нашу речь бабелевскими фразами, как незадолго до этого то и дело вклинивали в нее реплики из Ильфа и Петрова и Зощенко.

— Беня знает за облаву, — говорил кто-нибудь из нас, если его спрашивали, помнит ли он, что завтра субботник.

— Холоднокровней, Маня, вы не на работе, — говорили мы девочке, в которую все четверо были влюблены, когда она начинала слишком уж бурно, повышая голос и тараща глаза, выражать по какому-нибудь поводу свои чувства.

И — без всякого повода, просто так, наслаждаясь любимыми репликами: «У нас плохая положения» — или: «Самолюбствие мне дороже» — или: «Что вы скажете на это несчастье?» — или: «Папаша, выпивайте и закусывайте, и пусть вас не волнует этих глупостей».

Как я уже сказал, Бабель сразу занял в нашем сознании то место, которое до знакомства с ним занимали любимые наши Ильф и Петров и Зощенко. Особенно Зощенко.

Мы сразу почувствовали, что между этими — прежними — нашими любимцами и недавно еще неведомым нам Бабелем есть какое-то очевидное сходство. Даже не сходство, а — родство. Что касается Ильфа и Петрова — тут все было понятно. Они, как и Бабель, были родом из Одессы и щедро уснащали одессизмами речь своих персонажей. Но Зощенко? У него-то что могло быть общего с Бабелем?

Общее между тем было. И мы это общее сразу почувствовали и даже догадались, в чем оно состоит.

Ведь до знакомства с Бабелем мы с таким же наслаждением, как теперь бабелевские, то и дело вклинивали в обиходную свою речь полюбившиеся нам зощенковские выражения и обороты: «Ложи, говорю, взад!», «Вы, как кавалер и у власти…», «Курей и жареных утей у нас не будет и паштетов тоже не предвидится…», «Теноров нынче нету!..», «Это, говорит, невозможно допущать такие действия…».

Отнюдь не критики и не литературоведы, а самые обыкновенные и не слишком даже искушенные читатели, мы сразу почувствовали, что природа юмора у Бабеля и у Зощенко — одна. Мы сразу увидели — трудно было это не увидеть и не понять, — что главным способом создания юмористического, комического эффекта у Бабеля, как и у Зощенко, был язык. Говоря точнее, нарочитое искажение литературной и даже просто грамотной русской речи.

Если перевести это наше примитивное наблюдение на язык литературоведческих терминов, оно будет звучать так: основой художественного метода Бабеля — как и у Зощенко — является сказ.

Сказ — это такой способ повествования, когда рассказ ведется не от автора, а от лица его героя. Как правило, — не шибко грамотного и далеко не всегда понимающего смысл того, о чем он рассказывает.

Но самая суть этого способа повествования, которым пользовался Зощенко, а вслед за ним и Бабель, этим далеко не исчерпывается.

Вот как сформулировал это Виктор Шкловский:

«Вот про Зощенка можно написать: «Проблема сказа» и говорить, что сказ это иллюзия живой речи…

Не в этом дело…