Читаем Енисей - река сибирская онлайн бесплатно

Медведь. — На «Амите». — «Столбисты». — Пыхтун. — Избушки под скалами, — «Катушка». — Гордая надпись. — Что видно с вершины сопки. — На перекрестке воздушным дорог. — Самолет Летит в Туву.

…Мне лет шесть или семь, и я первый раз плыву на пароходе. Капитан — наш знакомый. Мне можно заходить к нему в каюту. Там на полу лежит пушистая белая шкура. Это белый медведь. В каюте много других интересных вещей: рога северных оленей, обросшие шерстью, большие блестящие часы, бинокль, картинки, на которых нарисованы корабли, плывущие по волнам.

Река, по которой мы путешествуем, очень большая. Все на пароходе говорят, что теперь наводнение. Я вижу крыши деревенских изб, торчащие прямо из воды. Между ними плавают на лодках. Вот чудеса! Солнце светит тускло, на него не больно смотреть: это потому, что горит тайга. Когда ветер дует с берега, от дыма слезятся глаза, но зато он отгоняет комаров, которые так и вьются над пароходом. Вечером на лесные пожары смотреть очень интересно: как будто в горах бежит много золотистых змеек.

Один раз на пароходе стали кричать: «Медведь! Медведь!» Мы с сестрой, конечно, выскочили из каюты. И верно, недалеко плыло что-то черное. Капитан принес ружье и стал целиться. Сестра зажала уши. Капитан стрелял два раза, но промахнулся. А останавливать пароход не стали. Капитан сказал, что косолапый мишка, видно, удирал от пожара на другой берег. Он сказал еще, что весной медведь линяет, шкура у него все равно никуда не годится и поэтому не стоило даже хорошенько прицеливаться. Наверное, капитану было обидно за свой промах.

С этой поездки и началось мое знакомство с Енисеем.

Мы жили тогда в Красноярске — самом большом городе на этой реке. Но, по правде сказать, это был небольшой город. Шумнее всего бывало на вокзале, когда встречали поезд, на базарной площади и на пристани. Около пристани было особенно людно: постоянно толпились рыбаки, ломовые извозчики привозили какие-то ящики, откуда-то издалека приходили пароходы. Грузчики ухали хором: «Эх, раз! А ну, давай», а когда дела не предвиделось, играли с извозчиками в шашки, причем шашечных досок не было, черные и белые клетки вырезались прямо на деревянном тротуаре, и прохожим приходилось обходить играющих.

Едва наступала весна, мы, школьники, бегали после уроков на реку узнавать, не тронулся ли лед. Да что школьники! Когда городская электростанция начинала тревожно гудеть на каланче ударяли в набат, возвещая о ледоходе, все горожане, даже старики, спешили к реке. Было жутко и весело смотреть, что там делалось. Огромные, толстые льдины громоздились выше двухэтажного дома, с грохотом разламывались, выползали на берег, разворачивали камни набережной. В толпе ахали, а старики говорили, что это еще что — им доводилось видеть и не такие ледоходы.

Ниже города лед иногда застревал в мелкой протоке. Между берегом и островом получалась ледовая плотина, вода начинала быстро прибывать, заливая огороды и домики окраин.

Тогда на гору вблизи военного городка выезжали артиллеристы и начинали палить из пушек. Снаряды помогали реке рвать преграду.

Но вот река уносила последние льдины, и сразу становилось теплее. У моего товарища была лодка, длинная и узкая, как индейская пирога. Белой краской на ее носу было написано «Аэлита». Мы плавали по реке возле города. Интереснее всего было переплывать на остров и, оставляя следы на влажном песке, играть в дикарей и Робинзона.

Иногда мы отваживались и на далекие плавания, и тогда перед нами открывались красивые окрестности города. С лодки хорошо была видна дорога на дачи, высеченная в скалах левого берега. По ней мчались игрушечные велосипедисты. Мы знали, что высокая гора за рекой, напоминающая потухший вулкан, называется Черной сопкой. А вот далеко в реку выдается, точно нависая над водой, скала: это Шалунин бык. Быками на Енисее называют выдвинувшиеся в реку утесы. У быка вода бурлит, кипит, крутит воронками. Туда нельзя подплывать на лодке — мигом перевернет.

В школе учитель географии Вениамин Иванович сказал нам, что Енисей очень велик и что его длина — это я хорошо запомнил — 3807 километров.

Вениамин Иванович рассказывал, что, кроме Красноярска, на Енисее стоят еще два города — Минусинск и Енисейск, что иногда пароходы спускаются вниз по реке, где лишь крохотные рыбацкие поселки разбросаны среди безлюдной тундры. Однажды в конце урока он достал какую-то книжку и начал читать:

— «Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей — могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Енисее… жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась».

Вениамин Иванович сделал короткую паузу и продолжал громко и как-то особенно торжественно:

— «Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!»

Учитель остановился и оглядел нас, заинтересованных и притихших.

— Незабвенный Антон Павлович Чехов, — продолжал Вениамин Иванович, и глаза его блестели, — проездом на Сахалин был в нашем городе и написал эти прекрасные слова. Он чувствовал, что не вечно люди будут страдать и мучиться. Вы знаете, что к нам в Сибирь царь ссылал борцов за счастье народа. Им было трудно, но они продолжали свое великое дело. Благодаря им и настала теперь другая пора — та, о которой мечтали все лучшие люди России, — пора умной, полной и смелой жизни!

Мы были удивлены и обрадованы. Оказывается, тот самый писатель, который сочинил «Каштанку», писал и о нашей реке. Живо представилось, как он стоит на берегу Енисея и сквозь стекла пенсне смотрит на обгоняющие друг друга волны, «а дымчатые горы за рекой. А рядом — запыленный дорожный тарантас и ямщик дремлет в ожидании переправы…

После урока ребята, не сговариваясь, отправились на берег. Но мы не бросали, как обычно, камни в воду — кто дальше кинет. Нам казалось, что сегодня, это делать неловко, нехорошо.

В нашей школе было много опытных „столбистов“. „Столбы“ — это знаменитый заповедник в окрестностях Красноярска, на правом берегу реки, а „столбисты“ — это люди, которые часто ходят в заповедник, знают там каждый уголок и умеют… Но об этом речь дальше.

Лучшими столбистами школы считались братья Абалаковы из VI класса „Б“. Однако они ходили со своей компанией и не очень-то охотно принимали в нее новичков. Поэтому, собравшись во время летних каникул первый раз на Столбы, мы решили итти втроем: Миша, Виктор и я.

Приготовления к походу заняли немало времени. Нужно было найти старые калоши и крепкие бечевки для того, чтобы эти калоши не болтались на ноге. Затем следовало разыскать либо соломенную шляпу с широкими полями, либо какой-нибудь другой головной убор позамысловатее. Требовался также широкий кушак. Что еще? Ну, конечно, нельзя было отправляться без ножа, кружки, спичек, заплечного мешка и провизии.

На Столбы обычно идут в субботу. Мы отправились на пристань пораньше. Катер еще не подошел. Прямо на камнях у воды сидели столбисты. Какая это была пестрая картина!

В те годы среди столбистов считалось щегольством одеться как-нибудь позабавнее. И вот, кто выкопал где-то цилиндр, кто надел прямо на загорелое тело галстук, кто разгуливал в широченных шароварах, которым позавидовал бы сам Тарас Бульба. Всюду звенели мандолины, тренькали гитары, пиликали гармошки. Я стал прислушиваться к разговорам бывалых столбистов.

— Голубыми полезем? — спрашивал один столбист.

— Куда тебе! — насмешливо отвечал ему другой. — Уж лежал бы лучше на „Верхопузе“, а то — Голубыми…

— Ребята, кто здесь из „Старой сакли“? — выкрикивал третий.

„Голубые“, „Верхопуз“, какая-то „Старая сакля“… Я ничего не понимал.

Наконец мы поплыли. Катер прошел под мостом и повернул к берегу — туда, где совсем близко от города, немного наискосок, за Енисеем, виднелись огороды деревни Базаихи.

Тут столбисты сразу разделились. Итти надо было в гору, и опытные, привычные ходоки быстро опередили новичков вроде меня, которым заплечный мешок казался налитым свинцом. Гора была очень крутая. Называлась она Каштан. В висках стучало, пот лил градом, когда мы наконец одолели подъем. Ну и крутизна, особенно последние метры перед перевалом! Недаром это место называют Пыхтуном — тут и в самом деле пыхтишь, как паровоз.

Зато потом тропинка пошла с горки на горку. Впереди то тут, то там мелькали пестрые костюмы столбистов. Становилось прохладнее, а когда тропинка спустилась в сырой осинник, захотелось даже итти быстрее, чтобы согреться.

Так шли мы среди зеленых стен леса и вдруг оказались на гребне какой-то горы, и перед нами открылся такой вид, что просто дух захватило. Далеко внизу, в сизой дымке вечернего воздуха, лежал город, где уже зажигались первые огни. Зеркальный Енисей убегал куда-то вдаль, и след игрушечного парохода оставался на его глади двумя расходившимися полосками. Еще были видны какие-то темносиние горы на горизонте, поезд с ваткой дыма над паровозом, дороги, точно нарисованные на раскрашенном плане местности, поля и многое, многое другое — что именно, сразу и не сообразишь, настолько все выглядело странным, непривычным с высоты птичьего полета.

Мы смотрели, зачарованные всей этой мощью и ширью родных просторов, и боялись говорить, потому что никакими словами нельзя было выразить того, что наполняло наши души. Подошли еще столбисты. И они молчали, испытывая, вероятно, то же, что и мы.

Было уже темно, когда мы вышли на гребень другой горы. В бездонной пропасти мелькали, двигались, вспыхивали огоньки. Оттуда, из бездны, несся заглушенный расстоянием смех, песни, удары бубна. Кто-то прямо над моим ухом крикнул вдруг гортанно и резко:

— Але-о-го-го!

Эхо многократно повторило крик, и прежде чем последний отголосок замер в горах, снизу ответили тем же кличем десятки молодых голосов. Это столбисты приветствовали друг друга.

Столбисты строили себе под скалами избушки из сосновых бревен, с грубыми нарами, где можно было найти приют в ненастье. У входа в избушку горел очаг, над которым булькал котел с похлебкой. Каждая избушка, вернее, каждая компания, ее населявшая, носила какое-нибудь романтическое название, например „Старая сакля“, „Ранчо“, „Беркуты“. Гостеприимство было самое широкое: приходи к любой избушке, и если ты веселый, простой человек, тебя накормят и потом потеснятся, чтобы дать место на широких нарах, застеленных пахучими сосновыми ветками.

Вот и мы трое присоединились к какой-то компании. Когда сварилась похлебка, все вытряхнули свои сумки, повар сгреб запасы в одну кучу, быстро перебрал их и разложил на грубом деревянном столе, вбитом прямо в утоптанную землю у костра. Какой же это был веселый ужин! Повар исполнял танец диких, разливая суп по деревянным чашкам. Каждый старался рассказать какую-нибудь смешную историю или спеть забавную песню.

После ужина никому не хотелось спать, было решено итти в гости в соседнюю избушку. Тут я узнал первое применение старых калош. Оказывается, из них получаются превосходные факелы! При свете этих факелов мы и направились по каким-то тропинкам, стараясь не задевать за покрытые росой огромные папоротники и ветви темных деревьев.

…Я проснулся от толчка в бок. Страшно хотелось спать — мы вернулись в избушку очень поздно, — но Миша был неумолим:

— Вставай! — сердито говорил он. — Вставай, все уже ушли встречать восход солнца!

Я вскочил. Верно, нары были почти пусты, только в углу кто-то похрапывал. Протирая глаза, я шагнул за порог.

Так вот они какие, Столбы!

В бледножелтом рассветном небе высились темные, точно вырезанные из плотной черной бумаги, силуэты скал самой причудливой формы. Они были высоки, огромны, величественны. Сейчас, когда восток только начинал алеть и все казалось плоским, трудно было понять, далеко они или близко. И вдруг на вершине одной из скал появилось что-то крохотное, движущееся. Я не сразу даже сообразил, что это человек!

Из нас троих только Миша бывал на Столбах раньше, и поэтому теперь он уверенно пошел впереди.

Внезапно самая высокая скала окрасилась в красновато-багровый цвет. Это был Второй Столб. Теперь на его вершине ясно различались фигурки людей, размахивавших шляпами и кушаками, песней приветствовавших солнце.

Все вокруг оживало. По тропинкам шли столбисты, направляясь к скалам. Запели птицы. Потянуло дымом раннего костра. Уже не только вершины гор, но и вершины леса, который тут буйно рос повсюду, золотились от солнца. Лишь в траве блестела еще крупная роса, да камни под ногами были холодными и скользкими.

Миша не повел нас ко Второму Столбу — самому трудному для туриста и почти недоступному новичку. Но он не повел нас и к Четвертому Столбу, наиболее легкому, с которого обычно начинают. Он решил испытать нас на Первом Столбе.

Я уже потом узнал, что высота Столбов — несколько сот метров. Но дело тут совсем не в высоте. Столбы — не горы. На них нельзя совершать восхождение. На них надо залезать. Столбы — это скалы. Сотни миллионов лет назад расплавленная магма, находящаяся внутри земного шара, стала прорываться сквозь земную кору. Кора оказалась прочной. Расплавленная масса лишь заполнила собой трещины, да так и застыла, образовав твердую горную породу — сиенит. Между тем неутомимые работники — вода, солнце и ветер — разрушали верхние слои, унося прочь легкие породы, глину и песок. Но с сиенитом даже они ничего не могли сделать. Скалы только обнажились и каменными столбами поднялись над тайгой, над местностью, неузнаваемо измененной временем.

Чтобы сохранить этот удивительный уголок природы, где можно увидеть медведя, козулю, кабаргу, белку, рябчика и многих других четвероногих и пернатых обитателей сибирской горной тайги, здесь и был создан заповедник.

…Когда мы подошли к Первому Столбу, я понял, что забраться на него совершенно невозможно. Передо мной на высоту небоскреба уходила вверх бурая каменная стена с какими-то трещинами, расселинами, нависшими глыбами. Вернее, не стена, а огромный каменный столб или палец, грозно поднятый кверху.

— Ну, начали, — сказал Миша.

Затем он отошел немного в сторону. Оказалось, что там почти от земли наискось поднимается трещина. Ловко перебирая вдоль нее ногами и придерживаясь руками за выступы над головой, Миша вскоре оказался против нас, но значительно выше.

— Ну, долго я буду ждать? — сказал он сердито.

Мы переглянулись и полезли. И, знаете, ничего, не так уж страшно.

Миша лез впереди. Скала вовсе не была такой гладкой, как мне показалось сначала. Миша уверенно нащупывал руками „карманы“ — выступы, за которые можно было зацепиться пальцами, показывал, куда нужно ставить ногу, чтобы продвинуться вперед еще на шаг.

Тут я понял, что столбист просто не может обойтись без калош или резиновых тапочек: резина словно прилипала к скале, не давала ноге скользить.

Все шло более или менее сносно до „катушек“. Мы поднялись уже довольно высоко, когда на пути оказались эти проклятые „катушки“.