Читаем Калибр. Том 2 онлайн бесплатно

Днём стояла оттепель, и к ночи ход сообщения взялся коркой. Лёд ломался под сапогом, а под ним стояла вода, ещё дневная, не остывшая до конца. Хабаров шёл вторым и в третий раз за сотню шагов зачерпнул голенищем.

— Тут по колено, вашбродь, — сказал провожатый, не оборачиваясь. — Тут завсегда по колено. Мы и чистить бросили.

Ракета встала над проволокой, шипя, и стенки хода из чёрных сделались серыми. Провожатый присел, где шёл. Хабаров опустился за ним и досчитал до одиннадцати, пока свет сползал и гас.

Пять дней назад в штабе дивизии, в тепле, под чадящей лампой, ему выписали то, ради чего его сюда направили: обследовать пулемётные команды, разбирать отказы пулемётов и лент, представлять технические заключения. Четыре дня из пяти ушли на дороги, на представления по начальству и на ожидание оказии до линии. Выписка из приказа лежала у него под шинелью и была короче любой тульской бумаги, какие он читал за восемь месяцев. Ничем командовать она ему не давала.

— Тихо у вас.

— Третью ночь тихо, — согласился провожатый. — Немец днём постреляет по дороге и замолчит. Он нынче сытый: снаряд у него не считан.

Мороз брал. Днём с наката текло, к полуночи прихватило, и мокрый снег, что валил с обеда, лежал теперь сверху ледяной шубой. Хабаров вёл ладонью по стенке хода и чувствовал, как под рукавицей перекатывается эта корка.

Третье гнездо они прошли не останавливаясь. Хабаров успел разглядеть только «максим» под чехлом, спину дремлющего у стенки и два патронных короба, поставленных на приступок и прикрытых сверху рядном. Оно было тяжёлое от воды и провисало посередине. С него текло на крышки.

— Чьё это? — Хабаров сбавил шаг.

— Ефрейтора Мазуркевича. Хорошее гнездо, вашбродь. Дальнее только.

— Обратно пойдём — зайду.

Впереди, левее, ударил пулемёт — коротко, на два счёта, и смолк.

Провожатый выпрямился.

— Это соседи. Это они так, на всякий случай.

Второй раз соседний ударил уже длинно, и в паузе стало слышно, как за проволокой кто-то работает железом по железу — мелко, торопливо, не таясь больше.

Хабаров остановился.

— Сапёрными ножницами режут. Проволоку.

Провожатый не ответил. Он уже бежал, пригнувшись, разбивая лёд, и Хабаров пошёл за ним тем же ходом, прижимая локтем чемоданчик, и на повороте их обоих обдало снегом с наката.

Гнездо было то самое.

Он узнал его раньше, чем разглядел, — по повороту траншеи, по свежей, уже осевшей воронке в трёх шагах, по тому, как ложился бруствер. Две недели назад он стоял тут и держал конец ленты, пока Гринько садился на место убитого Сошникова.

«Максим» заговорил, когда Хабаров был ещё в ходу, шагах в двадцати. Пошёл ровно, короткими, по три-четыре, и после каждой очереди на секунду делалось глухо. Хабаров вошёл в гнездо сбоку, через нишу. Гринько навалился на затыльник обеими ладонями, оба больших пальца вдавлены в спусковой рычаг, голова над стоечным прицелом. Потом Хабаров увидел ленту.

Лента шла рывками.

Второй номер был новый, из пополнения, и тянул её так, как тянут верёвку из колодца: рывок, слабина, рывок. Между рывками холст провисал, и в приёмное окно косточки входили то туго, то с запозданием.

— Ровно тяни! — Он был ещё в десяти шагах.

Он не успел. «Максим» дал ещё пять или шесть выстрелов и оборвался на середине очереди. Звук не кончился, а обрубился. В гнезде сделалось так тихо, что слышно стало, как звенит в ушах. Проволоку уже не резали. Через неё бежали.

Гринько рванул рукоятку, отпустил, нажал. Ничего.

— Перекос! — Хабаров был уже у короба. — Крышку открой! Патрон вон!

Крышку он откинул сам. Патрон сидел в приёмнике боком, носиком кверху, схваченный замком под скос. Вышел он неохотно, с холщовым скрипом. Хабаров отшвырнул его за бруствер и, не разгибаясь, повёл ладонью по ленте назад, к коробу. Три гнезда, четыре. Он нащупывал, откуда пошло.

Холст отсырел насквозь. Он набрал воды за день, а сверху его прихватило морозом, и гнёзда сидели вразнобой, где туже, где с люфтом.

— Дай сюда. Отойди к коробу. Подавать буду я.

Мальчишка отдал ленту, как отдают горячее.

Хабаров заправил конец в приёмное окно, дотянул до упора, и большой палец лёг на холст сам, чуть левее середины, где натяг ложился вернее.

— Есть. Бей.

Гринько дёрнул рукоятку и вдавил пальцы в рычаг.

«Максим» пошёл.

Лента шла у него через ладонь, и он вёл её ровно, обеими руками, придерживая натяг, и считал гнёзда, как считал бы деления. Восьмое. Двадцать первое. На двадцать первом палец сам притормозил: гнездо разъехалось, патрон гулял в нём с четверть линии, и он вдавил его большим пальцем на место за миг до того, как холст ушёл в окно. Замок взял ровно, дослал, выкинул гильзу.

Сорок четвёртое. Опять.

Он не смотрел ни в поле, ни на Гринько. Он смотрел в приёмник. Счёт шёл по ладони сам. Двести пятьдесят гнёзд, и подвести могло каждое пятнадцатое. Ловить их выходило только пальцем и только по одному.

Слева, у соседей, ударило длинно, потом коротко, потом ничего.

Хабаров подождал. Сосед не заговорил ни через пять счётов, ни через десять.

— Смолк фланговый! — крикнул кто-то из ниши.

— Слышу, — отозвался Гринько и довернул ствол левее, забирая на себя ту полосу, которую до сих пор держали за него.

Теперь на этом куске проволоки работала одна машина, и лента к ней шла через его ладонь.

За бруствером взлетела ракета — своя, ротная. По проволоке хлестнуло. Гринько прижал дольше. Стреляные гильзы сыпались Хабарову под колено и жгли сквозь сукно. Пар от кожуха шёл столбом и садился инеем на щит. В смотровой вырез не видно было ничего, кроме летящего снега. Гринько бил по этому мельтешению короткими, ровно, не части.

Вода в кожухе кипела давно, и пар из пароотвода шёл уже не струйкой, а валом.

— Воду! — не оборачиваясь, крикнул Гринько. — Фляги давай!

Мальчишка отцепил свою, потом сдёрнул с колышка чужую, свинтил колпачки и долил, расплёскивая по горячему кожуху. Зашипело. Хабаров головы не поднял. У него под пальцем шло восемьдесят какое-то гнездо, и следующее за ним сидело косо. Вода была не его дело.

Слева по-прежнему молчали.

Лента в коробе кончалась. Хабаров чувствовал это ладонью: холст стал сходить легче, без того натяга, какой даёт полный виток.

— Второй короб! — Он не обернулся. — Крышку давай!

Мальчишка возился с застёжкой дольше, чем следовало. Хабаров придержал одной рукой уходящий хвост первой ленты, другой принял начало второй, повёл её к приёмному окну. На стыке подача встала. «Максим» щёлкнул вхолостую. Ещё раз.

Два счёта.

Руки у него не заторопились. Он довёл конец до упора, выровнял натяг ладонью, и лента пошла с середины, без рывка.

— Есть.

Гринько дал длинную.

За эти два счёта немец успел дойти до прорезанной прогалины. Там его и накрыло. Гринько положил очередь по ней самой, потом чуть правее, по складке, куда они кинулись. Кто-то попробовал подняться и не поднялся.

Вторая лента кончилась. «Максим» щёлкнул в пустоту. За проволокой уже с полминуты ничего не происходило.

Гринько снял пальцы с рычага.

Стало слышно, как кипит вода в кожухе.

— Ушли, — сказал кто-то из ниши, третий, с винтовкой. — Волокут двоих.

Перед проволокой осталось то, чего не унесли. Ракета догорала, и в её свете снег был весь истоптан на полсотни шагов вправо, до самой прорези в заграждении. В ней лежал соломенный мат, брошенный поперёк нижнего ряда проволоки, — по нему они и собирались идти. Хабаров разогнулся и почувствовал, что руки у него до локтей мокрые и что рукавицу он потерял неизвестно когда.

Гринько обернулся первый раз за весь бой.

— Вашбродь!

Лицо у него было мокрое под шапкой, обмороженные скулы горели багрянцем, и глядел он на руки Хабарова, всё ещё державшие пустой конец ленты.

— Она у меня третий день давится. Я думал, всё. Я думал, она померла.

— Она не померла. — Хабаров отпустил холст.

— А чего ж тогда?

— Того же, чего и всегда, — сказал Хабаров. — Лента.

~~~

Расчёт отходил медленно, как отходят после большого испуга: сперва руки, потом голос. Третий номер сел на дно траншеи и стал сворачивать, и махорка у него сыпалась мимо. Второй номер стоял у пустого короба и не знал, куда девать себя.

— Как звать? — Хабаров глядел ему на руки.

— Тишков, вашбродь. Второй месяц.

— Тянешь рывком, Тишков. Рывком нельзя. От рывка она косит.

Мальчишка молчал.

— Я застёжку не сразу нашёл, — выговорил он наконец. — Я её днём десять раз откидывал, а тут не нашёл.

— Днём светло.

— Он не виноват, вашбродь. — Гринько подошёл сзади и стал так, чтобы заслонить мальчишку. — Он как умеет. Его никто не учил.

Хабаров ничего на это не ответил. Он вытянул из короба конец отработанной ленты, сел на порожний ящик и пустил холст через ладонь, гнездо за гнездом, от начала.

Кожух над ним исходил паром. Мороз брал уже всерьёз, к утру обещал взять крепче. Пар садился на щит и на бруствер белым. Снег вокруг гнезда за ночь стал жёстким.

Он достал из кармана шинели складной латунный измеритель, развёл губки на добром гнезде, у самого хвоста, где холст был ещё в меру, и пошёл с этой мерой от начала. Работа была медленная и в темноте почти слепая, но ему хватало пальцев: губки шли по гнезду туго или проваливались, и на каждом провале он останавливался, отсчитывал от него десяток назад и проходил это место второй раз.

Пальцы схватывало быстро, и через каждые полсотни гнёзд он совал руку под мышку и держал, пока не начинало ломить, потому что мёрзлым пальцем волоса не поймать. Рядом возились: Гринько выбирал из ниши порожние коробы и составлял их у стенки, третий номер сгребал в шапку стреляные гильзы, чтобы под ногами не ездило, и оба вполголоса говорили о своём, не имеющем к ленте никакого касательства, — дадут ли к утру подводу и правда ли, что во второй роте наладились печь хлеб сами.

Позиция отходила дольше, чем расчёт. Где-то правее, за поворотом, вполголоса и с повтором докладывали по телефону — про поиск, про двоих у соседей, про то, что проволока цела не везде, — и голос телефониста то поднимался, то садился, будто на том конце его плохо слышали и заставляли говорить по слову. Ниже по ходу сообщения прошли двое с носилками, стукнули о накат, и кто-то тихо и длинно выругался. Потом и это отдалилось, и осталось только, как хрустит лёд под чужими сапогами в темноте да капает с брёвен там, где ещё держалось дневное тепло.

Девятнадцать.

Девятнадцать поведённых гнёзд на двести пятьдесят. Разброс такой, какого он не потерпел бы в тульской приёмке.

Порядок, по которому эти ленты делались, он ставил сам и помнил до косточки. В январе он отстрелял на заводском стрельбище четыре штуки, и все четыре прошли чисто. После этого заводоуправление ввело порядок на одну расширенную партию ближайшего наряда. На одну. Что будет со следующим, решали уже без него: к тому дню у него на руках была бумага об откомандировании.

— Днём у вас короба где стояли? — спросил он, не отрываясь от ленты.

— Тут и стояли, вашбродь. Под рогожей.

Хабаров дошёл пальцами до следующего провала, отметил его ногтем и только тогда поднял голову.

— А рядно мокрое.

Гринько молчал так долго, что стало слышно, как в остывающем кожухе оседает вода.

— Мокрое. С наката текло целый день. Мы и не думали.

— Мы её у печки сушим, вашбродь, коли отсыреет, — подал голос третий, не вставая. — В землянке, у самого ведра. За ночь высыхает.

— И как она после этого?

Третий подумал.

— Дубеет. — В голосе у него было удивление человека, впервые связавшего одно с другим. — Дубеет, и косточки из неё лезут. Такую мы уж в расход, на завязки. — Он помолчал. — А новых не шлют, вашбродь.

Днём оттепель, с наката течёт, холст набирает воду. К ночи мороз, вода в нитях становится льдом, нити садятся, гнездо ведёт на волос. Пересушат у печки — сядет ещё злее. И на этом волосе замок берёт патрон под скос и встаёт, и дальше счёт идёт уже в шагах по снегу.

Он свернул ленту кольцом и положил её отдельно от коробов, на порожний ящик, где её никто не взял бы впотьмах по ошибке.

— Эту не заряжай. Эта пойдёт со мной.

— А чем же тогда? — Гринько глядел на свёрнутую ленту.

— Из третьего короба. Он у вас под накатом стоял, сухой.

Гринько поглядел на третий короб под накатом так, будто увидел его впервые. Потом присел у пулемёта и провёл ладонью по кожуху, ещё горячему, от казённой части к дульной.

— Она у меня работница, — сказал он. — Она безотказная. Это я её не уберёг.

— Машину ты уберёг. Ленту — нет.

— Ваших было три. — Гринько потёр обмороженную скулу. — Тех, тульских, что вы прислали. Две мы в тот раз выели, с покойным. Третью я берёг. Третью на той неделе выел, вашбродь. Не уберёг.

— На то они и присланы. — Хабаров сложил измеритель и убрал его в карман.

— Так их же боле не будет.

— Будет.

Он сказал это не подумав. Гринько кивнул и больше не спрашивал: за такими словами у офицеров стоит бумага. Бумаги у Хабарова не было. Была арифметика, которую он вёл всю дорогу от штаба дивизии и которая пока никуда не годилась: пулемётов в ней по штату известно сколько, а лент при них — сколько выдали, и этого не знал никто.

Он полез за ворот, оправить, чтобы не давило под ремнём. Пальцы нашли шнурок и на нём гильзу, тёплую от тела. Он подержал её и убрал обратно.

Ракеты больше не пускали. Небо расчистилось к морозу, над болотами за немецкой стороной высыпали звёзды, и в их свете вся эта плоская страна — проволока, снег, чёрные проплешины воронок и дальше, до самого края, замёрзшие озёра, которых отсюда было не видно, но которые он помнил по карте, — лежала так тихо и так гладко, будто на ней отродясь ничего не случалось и не могло случиться.

Весной здесь пойдёт вода. Хабаров знал про эту весну то, чего не знал тут никто: когда она придёт и во что обойдётся. Восемь месяцев это знание лежало в нём мёртвым грузом, тяжёлое и никуда не приложимое.

Сегодня ночью оно легло ему в ладонь вместе с холстом.

Холодная половина головы начала считать вперёд. Недель до большой воды выходило довольно, и ни одна из них не была лишней.

— Гринько. Пулемётов в команде сколько?

— Восемь, вашбродь.

— А в дивизии?

Гринько подумал.

— Не считал никто.

По траншее шли двое или трое; один остановился у поворота. Ротный. Хабаров узнал его по голосу прежде, чем по шинели: тот самый немолодой прапорщик, что две недели назад так же, одними губами, сосчитал убитого унтера и пошёл дальше вдоль траншеи.

— Убыль? — Прапорщик спрашивал, не входя в гнездо.

— Нету, вашбродь, — отозвался от станка Гринько.

— У соседей двое. — Прапорщик оглядел гнездо, целый «максим», пустые короба и чужого офицера при них. — Фланговый почему молчал?

— У них вода в кожухе вышла, — отозвался из ниши третий. — Они после залили, да поздно уж.

Прапорщик слушать про воду не стал.

— Задержка была?

— Две, — сказал Хабаров. — Перекос при подаче и заминка на стыке коробов. Лента отсырела днём под мокрым рядном.

— Отбились?

— Отбились.

— Ну и добро.

Он уже поворачивался.