Читаем Чужая траектория онлайн бесплатно

Глава 1. Утро среды, семнадцатое июля

Серое подмосковное шоссе сливалось с таким же небом. Березы вдоль обочин скинули с себя уже половину листвы, а другой — били желтыми клочьями по ветру. Машины длинным караваном тянулись одна за другой, а среди них старенькая «Камри» с потухшим задним огнем.

Машину вел одной рукой, вторая лежала на коробке переключения, вся голова была забита мыслями о Николае Ивановиче. Старик за неделю до смерти сидел в кресле у окна, смотрел мимо, во двор, и повторял всё одно и то же, как будто слова его были обращены не к человеку, а к космической пустоте: «Не будь, Тимофей, дураком. Если работу любишь — держись за неё. Не будет работы — не будет тебя». Тогда он молчал и слушал — что ещё делать, когда человек умирает рядом и всякое возражение уже не к месту. А сейчас, на дороге, понял с холодной ясностью, что старик говорил для него. Знал, что у него, кроме работы, больше ничего, что работа давно перестала быть просто делом, стала тем единственным, на чём всё держится.

Звонок телефона раздался на выезде с кладбища. Замдиректора пытался подобрать слова, но все равно получалось как-то сухо. «Тимофей, к сожалению, принято решение. Ваш проект более нецелесообразно продолжать». Он сказал «понял» и положил трубку. Спорить было не с кем, ведь замдиректора транслировал решение сверху. Тема, которую они с Николаем Ивановичем и всей командой тянули последние шесть лет, закрывалась в два рабочих дня вместе с самим Николаем Ивановичем. Разве так можно?

Радио бормотало про ставку ЦБ, про пробки на Ленинградке, про дождь, который, кажется, соберётся к вечеру. Голос диктора был женский и ровным. Никакого раздражения, поэтому он не выключал — пусть говорит, пусть хоть что-то идёт своим чередом.

На мгновение он перевёл взгляд на обочину, на жёлтые клочья и глинистый откос, а когда глаза вернулись на дорогу, встречная фура уже летела в лоб. Руки рефлекторно дёрнули руль, нога ударила по тормозу, но исправить было уже ничего нельзя.

Свет полоснул по глазам, следом обрушился удар, и всё исчезло.

Потолок был серый, с длинной трещиной вдоль края; след у неё был расплывчатый, неровный, как от мокрого пальца по штукатурке. Несколько секунд он просто смотрел вверх, не пытаясь ничего понять, и только потом мысль заработала с той холодной отчётливостью, какая появлялась в минуты опасности. Он открыл глаза и сразу понял две вещи. Первая: он не умер, а вторая — потолок не его.

Он лежал на спине, руки вдоль тела, одеяло до груди. Где-то за тонкой стенкой бормотало радио, слов разобрать было нельзя, только ровный мужской голос. Пахло старым деревом, чуть-чуть одеколоном и тем особенным тёплым, сухим запахом ткани, какой бывает у долго лежавшего на солнце ситца.

Первая мысль была простая — больница. Но почти тотчас он сам её отверг. В больнице другой потолок, другой свет, другой воздух. Пахнет хлоркой, а не ситцем.

Он чуть повернул голову и на уровне глаз увидел железную спинку кровати, выкрашенную белой эмалью, с облупившимися пятнами. За спинкой стояла вторая кровать, пустая, заправленная небрежно: одеяло лежало чуть наискось, на подушке осталась вмятина от чьей-то головы.

Он поднял руку и замер. Рука была чужая: тонкая, с гладкими суставами, ногти коротко подстрижены, белая, почти прозрачная кожа. Когда он сжал пальцы в кулак, движение отозвалось неожиданной лёгкостью, без той вязкости в запястье, которая приходит после сорока и давно стала привычной.

— Это не моя рука, — произнёс он негромко, и голос его тоже оказался чужим: выше, моложе и звонче.

Он откинул одеяло, под которым было молодое худое тело с узкими ключицами и плоским животом, это не его живот и не его ноги. На левом колене белел небольшой старый шрам, полукруглый, как от падения на осколок. Такого шрама он никогда не носил.

Он попытался сесть, от этого голова сразу пошла кругом, пружины застонали металлическим стоном, и он невольно схватился за спинку, чтобы не рухнуть обратно.

«Соберись».

Это была его старая инженерная привычка. Когда под тобой плывёт пол и ты не понимаешь, что происходит, не надо пытаться охватить всё сразу. Надо разобрать все на пункты. Три пункта — не больше, три всегда можно удержать в голове. Он заставил себя дышать ровно и сформулировал по порядку: первое — он жив, второе — это не его тело, третье — он не знает, где он.

Дышать стало легче. Он обвёл комнату взглядом медленно, как смотрят на неисправный прибор, решая, с чего начать диагностику. Окно было невысокое, с белыми ситцевыми занавесками в мелкий выгоревший цветочек. Створка приоткрыта, занавеска чуть колышется, за стеклом — летняя зелень, дорожка и кусок кирпичной стены соседнего здания. Солнце стояло уже высоко и било прямо в стекло.

Под окном стоял простой деревянный стол. На нём — настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром (единственное цветное пятно в комнате, где всё остальное было серо-белым), стакан с подсохшим чайным осадком, раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими страницами выкладок, чернильница и перьевая ручка рядом с карандашом. Над столом висела полочка с несколькими книжками и журналами, но с расстояния названий не разобрать. В углу темнел платяной шкаф, а у стены рядом с ним стоял чёрный дерматиновый футляр, квадратный, чуть пузатый по бокам.

— Баян, — произнёс он вслух. И от этого простого слова всё вокруг стало ещё нелепее.

Он опустил босые ноги на холодный линолеумный пол в коричневую шашечку. Ноги, чужие, удерживали тело уверенно, и, немного постояв, он подошёл к тумбочке у кровати.

На тумбочке в простой деревянной рамке стояла фотография. Молодая женщина в летнем платье смеялась не позируя, как будто фотограф её рассмешил за секунду до снимка. Светлые волосы, ямочка на левой щеке. Лицо он видел впервые. Рядом с фотографией лежал настольный календарь-перекидыш на проволочной пружине, верхний лист которого был поднят. В углу стояла дата: среда, 17 июля 1957 года. Он смотрел на цифры долго — так долго, что занавеска успела качнуться от сквозняка трижды. Цифры не менялись. Шрифт был чёткий, типографский, характерный для старых советских календарей. Желтоватая бумага, чуть шероховатая, слишком реальная, чтобы усомниться.

Он сел обратно на кровать. Был июль пятьдесят седьмого; до запуска Спутника оставалось три месяца без двух недель. Королёв жив, ему пятьдесят. Черток сидит на втором этаже главного корпуса ОКБ-1, ему сорок пять, и он только-только стал замом. Пятый полигон еще не известен под своим великим именем, а вот в августе полетит семерка, в октябре — Спутник, а в ноябре первый герой — Лайка.

Мысли подобно солдатам на марше шли одна за другой. Он помнил это все с абсолютной точностью, в свое время он прочёл Чертока, Раушенбаха, прочёл мемуары всех, кто хоть что-то написал. Он помнил, как пятнадцатого мая отвалился боковой блок, потом как двенадцатого июля на тридцать третьей секунде семёрка потеряла устойчивость из-за короткого замыкания в цепях канала вращения.

Получается, неудачный пуск был пять дней назад. Взгляд упал на стол, на нём лежала раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими листами выкладок. Он подошел поближе и склонился. На листе красовался аккуратный инженерный почерк, с характерным лёгким наклоном вправо, было выведено: «Проверка цепей управления канала вращения. Замеры сопротивления изоляции. Изд. 8К71. Июль 1957 ». Дальше шли столбцы цифр, по полям тянулись карандашные пометки. Одна из них, подчёркнутая дважды, сразу остановила взгляд: «проверить узел № 4 — возможен пробой на корпус ».

Он стоял над тетрадью и забыл дышать. Перед ним был тот самый узел, тот самый пробой, о котором он знал по материалам, рассекреченным через много лет. Он медленно опустился на стул.

— Ты знал, — тихо выговорил он, обращаясь не к человеку, сидевшему на этом стуле прежде, а к кому-то, кого в комнате не было. — Ты уже почти знал.

По спине пробежал холодок, хотя в комнате было тепло. Он выдвинул верхний ящик тумбочки. Там лежал паспорт в темно-зеленой обложке с гербом. Он раскрыл, с фотографии на него смотрел молодой человек с узким лицом, прямым носом и очень внимательным серым взглядом. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад на ровный пробор. Лицо было ему незнакомо, но глаза показались своими — не потому, что он узнавал этого человека, а потому, что через эти глаза он теперь смотрел на мир.

«Ефремов Аркадий Николаевич. Год рождения: тысяча девятьсот тридцать третий. Место рождения: г. Кострома».

Он закрыл паспорт, положил его на место и выдвинул нижний ящик. Там лежала пачка писем, перевязанная серой тесьмой. Конверты простые, советские, марка за сорок копеек. На верхнем круглым школьным почерком было выведено: «Аркаше от мамы».

Он подержал пачку в руках. Распутывать тесьму не стал, развязал только самое верхнее письмо, которое лежало отдельно, на тумбочке, — должно быть, свежее, ещё не убранное к остальным. Внутри оказались четыре страницы, исписанные тем же круглым почерком.

«Аркашенька, здравствуй, родной мой».

Он читал медленно. Мать писала про отца: нога опять болит, особенно к дождю, но на работу ходит, куда ему деваться. Писала про Лялю — поступила в медучилище, ходит гордая, как генерал, так что на улице с ней уже здороваются все девчонки. Писала про соседку тётю Нюру: сделали операцию, слава богу, обошлось. Писала про жару, про отцветшую сирень, про то, что к зиме ждут его домой, а если у него никак не выходит, то пусть хоть Светку привезёт, а то давно не видали.

В конце:«Береги себя. Одевайся по погоде, Аркаша. Целую. Мама» .

Он сложил письмо, убрал его в конверт и положил конверт на тумбочку. Закрыл глаза, но темнота никак не спасала от осознания того, что происходит сейчас. Его родители же умерли очень давно. С этой пустотой он успел свыкнуться и давно принять. Но здесь, в этом июльском утре пятьдесят седьмого года, снова существовала мать — живая, с круглым почерком, с больной ногой отца, с Лялей, которая поступила, тётей Нюрой и целым миром. И главное, она ждала письма от Аркаши, в теле которого он был!

Пальцами надавил на виски и тут же отпустил. Разбираться придётся, но не всё сразу.

Он посмотрел на настенные часы: круглый потемневший деревянный корпус, выцветший циферблат, медленный маятник. Восемь тридцать пять. Где-то в голове щёлкнул инженерный резкий сигнал: рабочий день в ОКБ-1 начинался в девять. У него было полчаса.

В дверь раздался стук, похожий на морзянку: три коротких и один длинный.

— Аркаш, ну ты чего, проспал? — голос из-за двери был молодой, звучный и чуть окающий. — Черток сегодня в девять же собирает, если опоздаем, то он нас вздрючит!

Он замер на стуле. Значит, всё это было не бредом, не сном и не посмертной путаницей. Черток был здесь.

Надо было ответить и при этом не выдать себя, и ещё важнее — понять, как зовут человека за дверью. Аркадий уже открыл рот, собираясь на ходу придумать что-нибудь правдоподобное, но дверь распахнулась прежде, чем он успел произнести хоть слово: стучавший ждать не стал.

На пороге стоял плотный русоволосый парень с круглым добрым лицом и мокрыми после умывания волосами. Пиджак расстёгнут, в одной руке галстук, под мышкой эмалированная кружка. Увидев Аркадия, сидящего посреди комнаты в исподнем, парень нахмурился.

— Ты чего? Заболел? Бледный какой, будто поганка передо мной.

— Не выспался.

Ответ вырвался сам собой — спокойно, без запинки и лишнего слова. И это удивило его не меньше, чем всё остальное: чужой, молодой голос прозвучал так естественно, словно телу и без него было известно, как отвечать.

Парень облегчённо хмыкнул.

— А я уж подумал. Ты мне только не свались сегодня, я с твоим ночным вчерашним сидением ещё не разобрался. Одевайся давай, я на кухне чайник поставлю. С галстуком сам справишься? — бросил с улыбкой не дожидаясь ответа. — Пять минут, Аркаш, пять минут, я серьёзно, мы опаздываем.

Дверь захлопнулась. Аркадий оставался на месте, потом побродил от одного угла к другому, медленно переводя дыхание и стараясь привести мысли в порядок. Выходило, что с соседом они в приятельских отношениях. Имени его он пока не знал, но, значит, должен был вспомнить по ходу дела.

Он подошёл к шкафу и открыл дверцу. Внутри висели два костюма — серый и тёмно-синий, рядом белела рубашка на плечиках, за ней — пальто. На нижней полке лежал свитер и аккуратно сложенные брюки.

Он протянул руку к серому костюму и с удивлением почувствовал, что тело всё делает на автопилоте: пальцы сняли пиджак с плечиков, потом нашли на полке рубашку, достали галстук. Аркадий наблюдал за всем этим с необычным любопытством, с которым смотрят на работу чужих рук в кадре от первого лица. Это моторная память, не иначе. Тело помнило привычный утренний порядок, а сам он обычным пассажиром.

Рубашка застегнулась быстро и ловко, следом налетели брюки, галстук завязался сам собой, да еще так ровно и почти щегольски, что от этого на его лице за все утро появилась маленькая улыбка: ведь раньше галстуки всегда выходили криво и нелепо.

На внутренней стороне дверцы висело зеркальце, в котором он увидел нового себя. Высокий молодой человек с узким лицом и пристальным серым взглядом. Серый костюм сидел как влитой, сразу видно, что шили под него. Ровный пробор на тёмно-русых волосах и вчерашняя щетина на подбородке.

Сборы закончились, на несколько секунд повисла тишина, которая была прервана неловким:

— Ефремов Аркадий Николаевич.

Лицо в зеркале чуть сдвинулось — как будто услышало. Он отвернулся и вышел на кухню.

На кухне за длинным общим столом сидел тот самый сосед. Увидев Аркадия на пороге, он поднял голову и протянул ему эмалированную кружку с чаем, такую горячую, что ручка жгла пальцы.

— О, живой, держи, я уже и тебе налил.

От плиты донёсся женский голос:

— Пашка, ты мне заварку-то оставь. И Пашка, еще раз так поздно баян возьмешь, я тебе его на голову натяну!

Теперь, по крайней мере, стало ясно, как зовут соседа.

Пахло жареной яичницей и свежим хлебом. Молодая женщина в халате торопливо заканчивала завтрак и, не переставая есть, подкрашивала губы перед маленьким зеркальцем. У плиты двое жильцов ждали своей очереди на сковородку.

Пашка протянул ему ломоть белого хлеба, густо намазанного маслом.

— Лопай. Идти надо быстро, разговаривать некогда, вчера и так наговорились.

Аркадий откусил. Хлеб был плотный, с тёплой корочкой, масло солёное, это был вкус детства, чужого, но узнаваемого, такого, какое было у всех. Пашка ел не спеша, время от времени поглядывая в окно.

— Володя тебя, кстати, материл. Говорит, кружка твоя вчера в сушилке стояла немытая, а он сегодня свою не нашёл. Ну, ты его знаешь.