Читаем Калибр. Том 2 онлайн бесплатно
— Причина в укупорке и в хранении, — сказал Хабаров ему в спину. — Это лечится. Я занесу.
Прапорщик остановился. На секунду в лице его появилось что-то живое — не интерес, а раздражение, которому нашлось куда лечь.
— Заносите. Бумаги у нас довольно. У меня третий взвод без валенок, а вы мне про рядно.
Он шагнул было и остановился.
— Осенью такой же приезжал. Из корпуса. Тоже ходил, тоже глядел, тоже записывал. Обстоятельный был.
— И что?
— Ничего. Уехал. — Прапорщик оглядел его сверху вниз, без злобы. — Вы у нас, ваше благородие, кто будете-то? По должности.
— Обследование пулемётных команд. Отказы пулемётов и лент. Технические заключения.
Прапорщик не ответил.
— Ну и добро, — повторил он второй раз за ночь.
И пошёл дальше считать свою убыль.
~~~
Землянка команды была в двух поворотах, под тремя накатами, и в ней стояла та особенная сырая теплота, которую даёт печка из простреленного ведра, когда её топят сырым. Спали в два яруса, на жердях, и от них пахло смолой, кислым сукном и махоркой. Кто-то во сне сипло тянул воздух, и ему привычно, не просыпаясь, двигали локтем в бок, и он затихал.
Хабаров вошёл последним, пригнувшись. Ему освободили место у самого ведра — не с краю, где тянет от входа, а лучшее, тёплое, — и освободили молча, не спрашивая и не давая ему возможности отказаться.
С верхней жерди свесилась голова, поморгала на огонь.
— Остап, кого привели?
— Спи. Это который нам нынче ленту держал.
Голова убралась.
Тишков сушил портянки и косился на него из-под чуба.
— А я решил — всё, ей конец. Решил, разорвало.
— Разорвало бы — ты б тут не сидел, — не оборачиваясь, отозвался Гринько. — Она подавилась только. Отдышится.
— А я думал, вашбродь её заговорил.
В землянке засмеялись, коротко и сипло. Хабаров вытянул из-под полы свёрнутую кольцом мёртвую ленту и бросил её Тишкову на колени.
— Разверни. Держи двумя руками, вот тут и тут.
Мальчишка взял, как берут поводья, — крепко и не там.
— Ниже. Ладонью снизу, не пальцами сверху. Теперь тяни к себе.
Тишков потянул, и лента пошла рывками, точно так же, как в бою, потому что он тянул её кистью.
— Кисть не работает, — сказал Хабаров. — Работает плечо. Кисть только держит меру. — Он положил свою ладонь поверх его и повёл. — Вот столько и всегда столько. Она тебе сама скажет, когда тяжелее пошло. Услышал?
— Услышал, вашбродь.
— Не услышал. Ещё раз.
— А ежели она мокрая, — спросил вдруг Тишков, — её тоже так тянуть?
— Мокрую вообще тянуть нельзя. Мокрую надо было сушить вчера.
Мальчишка обдумал это и, видно, отложил куда-то, где у него лежало уже несколько таких вещей.
Прогнали ещё раз, и ещё. К третьему разу у мальчишки перестало прыгать плечо, и лента поползла ровно, и с верхней жерди сонно подали голос:
— Да что ж вы с ей всю ночь... На воздух подите. Тут вторые сутки не спали.
Тишков смутился и потянул тише.
С нижней жерди подали голос, не поднимаясь, в потолок:
— У Мазуркевича на той неделе тож стала. Ни с чего.
— Он говорил отчего?
— Говорил, ленту заело. Они её пополам порезали, вашбродь, а половину бросили.
Хабаров достал карандаш, но тетради не тронул. Он этого не видел. В приёмке он наслушался чужого «оно вроде годное» на многие ящики и цену этим словам знал; своего «вроде» он в журнал не писал.
— Мазуркевич — это третье?
— Третье, вашбродь. Дальнее.
Гринько всё это время сидел на корточках у печки и держал на весу свою ленту, ту, что из сухого короба, разбирая её звено за звеном.
— Не суши у огня. — Хабаров глядел не на него, а на его руки. — Отнеси подальше, где просто тепло.
Гринько встал и отнёс, не спросив зачем. Вернулся, сел, помолчал.
— Вашбродь. Я ведь на его месте не по выслуге.
Хабаров не ответил сразу. За тремя накатами, далеко правее, лениво бил немец по дороге — сытый, как и обещали.
— Меня Сошников вторым номером брал. Говорил: молодой, а тянет ровно. — Гринько глядел в ведро, в щель, где ходил огонь. — И тут же: а Прошки, говорит, не заменишь. Я и не заменил. А теперь я на рукоятках, и позади меня Тишков. Чему я его выучу? Ленту тянуть, и всё.
Хабаров смотрел на огонь в щели.
Сказать «ты справишься» было легко и ничего не стоило.
— Сколько раз она у тебя давилась за эти три дня? — спросил он.
Гринько поднял глаза.
— Так... часто.
— Часто — не число.
— Раза три. Или четыре.
— В какой день больше?
— В третий. — Гринько ответил не сразу. — Мы её каждый день пробуем, по три патрона. В третий и пошла давиться. Днём тепло было, текло.
— Вот. Ты это знал и до меня, только не считал. — Хабаров расстегнул шинель. — Это и есть то, чего Тишкову никто не покажет, кроме тебя.
Во внутреннем кармане, поверх сложенного вчетверо петроградского письма, в котором было сказано «ждите», лежала тетрадь в коленкоре — казённая, выданная в штабе под технические заключения, ещё пустая. Он вынул её и обломок карандаша.
— Огня дай.
Гринько принёс огарок в консервной жестянке и сел рядом, ближе, чем сел бы к офицеру две недели назад.
Хабаров разлиновал первую страницу ногтем, на глаз: число, часть, номер гнезда, что было, отчего.
— Пишете нас?
— Не вас. Ленту.
— А чего её писать? Она и так вон.
