Читаем Жакаранда онлайн бесплатно
Время взяло своё. Дети Дворца стали гражданами, родителями, уважаемыми мастерами, честными торговцами, ревностными христианами. Другие, кого не было в тот вечер, уже умерли, а если и нет, то почти – их косили болезни, драки, безумие, спиртное, голод, самоубийства или всё сразу. Кое-кто узнавал меня и хлопал по спине, обнимал, тронутый тем, что я тоже здесь, с ними, на этом грандиозном финальном аккорде, торжественном закрытии их республики бездомных детей. Бывшие майибобо привели свои семьи, друзей, к ним присоединились друзья друзей и соседи по району, заставшие Дворец в его славные годы. Стелла снова надела парадное платье, уложила волосы и даже нанесла на веки немного теней. Она ждала под авокадовым деревом, скрестив за спиной руки, в одной из которых держала листы с текстом, как заправская актриса. Сартр запретил выносить ящики с пивом, пока не прибудет Евсевия и мы не почтим память Розалии. Иначе ни у кого не хватит терпения слушать девочку, ведь едва первая пробка слетит с бутылки, как ночь превратится в бесконечные пьяные виражи, до самого утра. Клод сколотил из каких-то досок небольшие подмостки, и первым на них взошёл Сартр. При виде его собравшиеся оглушительно захлопали, засвистели, закричали, скандируя: “Папа! Папа! Папа!” – прозвище, которым все эти годы майибобо звали Сартра, совсем юного, но по-отечески заботившегося о каждом. Как только он заговорил, во дворе появилась Евсевия. Я поспешил ей навстречу. Она недоумённо озиралась, будто не понимала, где очутилась и что вообще делает в этом сомнительного вида притоне. Но едва она заметила меня, тревога слетела с её лица. Она знала, насколько это важно для Стеллы, и старалась держаться сообразно случаю.
Речь Сартра об истории Дворца и его любви к каждому майибобо, а также о трудностях, через которые они все вместе прошли, затянулась, став под конец немного высокопарной. Собравшиеся ждали одного – сигнала к началу праздника. Когда приветственное слово завершилось общим “ура”, Клод объявил, что Стелла прочтёт своё сочинение, и попросил слушать внимательно, подчёркивая, как важна для девочки эта дань памяти. По толпе пробежал шёпот, гости искали глазами Стеллу. Я усадил Евсевию в первом ряду, на пару вставленных один в другой пластиковых стульев.
Стелла взошла на подмостки, изящная и хрупкая в своем лёгком платье и лаковых туфлях, лицо её и жесты были серьёзны. Все замолкли. Подняв перед собой листы и твёрдо держа их обеими руками, она обвела публику ясным взглядом. И вскоре её глаза и голос, а потом и сам рассказ заворожили весь Дворец. Больше всего очаровывал контраст между внешней уязвимостью девочки на сколоченной наспех сцене и убедительной силой её чтения. Когда отзвучало последнее слово, над двором воцарилась тишина. Евсевия встала и заключила дочь в объятия, раздались аплодисменты – сперва робкие, но потом всё громче и громче. Я тоже подошёл к сцене, чтобы обнять обеих, мать и дочь. Взгляд у Стеллы был спокойный и умиротворённый. Она только что простилась с прабабушкой.
Остаток ночи прошёл по нарастающей – в музыке, спиртном и веселье. Каждый по-своему отдавал дань памяти этому месту, приютившему его посреди бед. Мы также прощались между собой – без лишних речей, просто будучи вместе, друг с другом, друг за друга, как большая семья одиноких детей. Тогда-то, в гвалте праздника, когда всё вокруг крутилось в парах спиртного и дыму от жареного мяса, Клод положил мне руку на плечо и вновь спросил, поговорил ли я с матерью. Ударные с бас-гитарой перекрывали его голос. Мы оба были в поту, глаза блуждали по сторонам. Я прокричал ему в ухо: “Она помочь не хочет. Ну и плевать! Я сам тебе одолжу сколько нужно! Я здесь, рядом. Я тебя не брошу больше! Никогда!”
Едва я договорил, как меня швырнуло в общий слэм к шалым взрослым парням. Каждый толчок плечом отбрасывал меня в другую часть двора, прижимал к треснутым стенам Дворца – старой обшивке, которая вот-вот разойдётся и всюду даст течь, и, чувствуя, как меня закручивают волны и затягивает мощным течением, я решил целиком отдаться грядущей жизни.
23
Когда на следующий день, уже ближе к вечеру, я вышел на террасу, Стелла ждала меня в кресле Розалии, сидя лицом к жакаранде. В руках она держала своё сочинение.
– Так как вчера я читала портрет Розалии на киньяруанда и ты ничего не понял, я бы хотела прочесть тебе на французском. Только тебе.
В ушах у меня ещё звенело эхо вчерашнего праздника. Я уселся напротив неё, с большим стаканом холодной воды. Воздух пах скошенной травой и костром. В небе над Кийову парили сотни хищных птиц. Было то время дня, когда свет в широтах между экватором и тропиком Козерога самый красивый. Я прикрыл глаза.
