Читаем Выбранная Добыча (ЛП) онлайн бесплатно

   ВЫБРАННАЯ ДОБЫЧА

   Джон Сэнфорд .

   1

  ДЖЕЙМС КАТАР спустил ноги с края кровати и потер затылок, на мгновение на него упала пелена депрессии. Он сидел обнаженный на смятых простынях, и запах секса оставался на нем, как грубые духи. Он мог слышать Эллен Барстад на кухне. Она включила радио, которое держала у раковины, и по маленьким комнатам булькала «Cinnamon Girl». Блюда звенели о чашки, ногти царапали мелодию песни.

  «Cinnamon Girl» не подходила для сегодняшнего дня, для этого времени, для того, что должно было случиться. Если бы у него была музыка, подумал он, может быть, Шостакович, несколько тактов из Лирического вальса из Джазовой сюиты № 2. Что-то сладкое, но задумчивое, с привкусом трагедии; Катар был интеллектуалом, и он знал свою музыку.

  Он встал, поковылял в ванную, смыл трояна в унитазе, небрежно умылся и посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Отличные глаза, подумал он, достаточно глубоко посаженные для интеллектуального человека. Хороший нос, аккуратный, не мясистый. Его острый подбородок делал его лицо овальным, отражением чувствительности. Он любовался изображением, когда его взгляд скользнул к носу: целая серия маленьких темных волосков выбивалась из линии, где его нос переходил в щеку. Он ненавидел это.

  Он нашел в аптечке набор пинцетов и осторожно выщипал их, затем взял пару волосков с переносицы, между бровями. Проверил уши. Его уши были в порядке. Пинцет был хорош, подумал он: не каждый день найдешь такой пинцет. Он возьмет их с собой — она не будет скучать по ним.

  Сейчас. Где он был?

  Ах. Барстад. Он должен был оставаться сосредоточенным. Он вернулся в спальню, сунул пинцет в карман куртки, оделся, обулся, затем вернулся в ванную, чтобы проверить прическу. Просто коснитесь расческой. Когда он был удовлетворен, он раскатал двадцать футов туалетной бумаги и вытер все, к чему он мог прикасаться в спальне и ванной. Полиция рано или поздно приедет.

  Он напевал во время работы, ничего замысловатого: Бах, может быть. Когда он закончил уборку, он бросил туалетную бумагу в унитаз, нажал на ручку костяшками пальцев и смотрел, как вода смывается.

  ЭЛЛЕН БАРСТАД услышала , как вода в туалете во второй раз смылась , и подумала, что его удерживает. Весь этот смыв в туалете был менее чем романтичен; ей нужна была романтика. Романтика, подумала она, и немного приличного секса. Джеймс Катар стал серьезным разочарованием, как и все немногие любовники в ее жизни. Все стремятся попасть на борт и бить прочь; никто особенно не заботился о ней, хотя они говорили, что были.

   «Это было действительно здорово, Эллен, ты молодец — передай мне это пиво, ладно? У тебя отличные сиськи, я тебе говорил. . . ?»

  Ее любовная жизнь до этого момента — трое мужчин, шесть лет — была бледным отражением экстаза, описанного в ее книгах. До сих пор она чувствовала себя скорее машиной для изготовления колбас, чем возлюбленной из «Песни песней Соломона»: Твои груди подобны двум олененкам, как двойняшкам олененка газели, пасущимся среди лилий. Доколе не рассеется день и не исчезнут тени, я пойду на гору мирровую и на гору благовонную. Вся ты прекрасна, моя дорогая, в тебе нет недостатка».

  Где это было? Хм? Где оно было? Это то, чего она хотела. Кто-то, кто взберется на ее мирровую гору.

  Джеймс Катар, возможно, выглядит не очень, подумала она, но в его глазах была чувственность и парящая жестокость, которые она нашла интригующими. Она никогда не была настойчивой, никогда в жизни ни на что не напирала. Но так как она стояла с руками в помоях, она решила подтолкнуть это. Если бы она этого не сделала, в чем был смысл?

  Прошло время — с ее юностью.

  Барстад был художником по тканям, который немного ткал, но в основном шил одеяла. Она пока не могла зарабатывать этим на жизнь, но ее доход от квилтинга рос месяц за месяцем, и еще через год или два она, возможно, сможет бросить свою основную работу.

  Она нелегально жила в магазине в складском районе Миннеаполиса. Перед пространством был открытый отсек, полный стеганых рамок и ящиков для материалов. Заднюю часть она построила сама, используя гипсокартон и перегородки два на четыре: она закрыла туалет и разделила оставшееся пространство на спальню, гостиную и кухню. Кухня состояла из настольной электрической плиты и холодильника пятидесятых годов, а вместо столешницы на козлах устанавливались старые дверцы. И все это было прекрасно для художницы двадцати с небольшим лет, когда впереди были большие дела. . . .

  Как отличный секс, подумала она, если он когда-нибудь выйдет из ванной.

  ВЕРЕВКА БЫЛА в его куртке, скрученная. Катар вынул его и провел рукой по всей длине, словно пытаясь стереть с него всю историю. Восемнадцать дюймов в длину, он начал свою жизнь в качестве пускового троса подвесного мотора «Меркурий» — на одном конце все еще была резиновая рукоятка. Он думал, что веревка была с ним почти полжизни. Устранив путаницу, он аккуратно намотал ее на пальцы левой руки, снял катушку с пальцев и осторожно сунул ее в задний карман. Старый друг.

  Барстад был жестоким разочарованием. Она была совсем не такой, какой предполагали ее образы. Она была абсолютно белой, ничего, кроме «раздвинь-ноги-и-закрой-глаза». Он не мог продолжать с такой женщиной.

  Посткоитальная депрессия начала утекать, сменяясь полузабытым убийственным настроением — судорожным состоянием, сочетающим голубое сосредоточенное возбуждение с колючим, неприятным страхом. Он взял свою куртку и отнес ее в гостиную, в которой как раз хватило места для дивана и журнального столика, аккуратно повесил ее на спинку деревянного кресла-качалки и прошел в угол импровизированной кухни.

  На кухне пахло куриным супом, немного приправленной солью, немного нарезанного сельдерея, и все это объединялось гулом холодильника и звуком радио. Барстад был там, с обеими руками в воде для мытья посуды. Она рассеянно повторяла слова софт-роковой мелодии, которую Катар не узнал, и двигала своим телом в той застенчивой манере Среднего Запада.

  У Барстада были светло-медовые волосы и голубые глаза под светлыми, почти белыми бровями. Она оделась по миннесотской моде: сорочки землистого цвета, водолазки, темные колготки и неуклюжие туфли. Одежда церковной мыши не совсем скрывала прекрасное тело, созданное ее скандинавскими генами и подтянутое навязчивой ездой на велосипеде. Все потрачено впустую, подумал Катар. Он вошел на кухню, она увидела его и застенчиво улыбнулась. "Как дела?" она спросила.

  — Замечательно, — сказал он, подмигивая ей, веревка торчала в его заднем кармане. Она знала, что секс не был таким уж хорошим, поэтому сбежала к своим тарелкам. Он наклонился вперед, положив руки ей на талию, и поцеловал ее в шею. Она пахла желтым мылом Dial. “Абсолютно лучший.”

  «Надеюсь, станет лучше», — сказала она, краснея. В руке у нее была губка. «Я знаю, что это было не все, чего вы ожидали. . . ».

  — Ты такая красивая женщина, — сказал он. Он коснулся ее шеи сбоку, воркуя. «Такая хорошенькая женщина».

  Он прижался к ней бедрами, и она придвинула свою задницу к нему. — А ты такой лжец, — сказала она. Она не была хороша в светской беседе. — Но так держать.

  «Мммм». Веревка была у него в руке.

  Его пальцы легли на Т-образную ручку рукоятки; он наденет ее на подбородок, подумал он, чтобы она не болталась за водолазку. Ему придется остановить ее, подумал он; поставить ногу позади нее и резко дернуть назад и вниз, а затем повесить ее над полом так, чтобы ее задушила собственная тяжесть. Приходилось следить за ногтями и контролировать положение ее тела коленями. Ногти были как ножи. Он повернул одну ногу, чтобы заблокировать ее пятки, чтобы она не споткнулась о них, когда будет падать.

  Осторожнее здесь, подумал он. Сейчас ошибок нет.

  — Я ЗНАЮ, ЭТО было не слишком здорово, — сказала она, не оглядываясь на него. Румянец залил ее шею, но она продолжала упрямо: — У меня не так много опыта, а мужчины… . . были не очень. . . хорошо." Она боролась со словами. Это было тяжело. «Ты мог бы многое рассказать мне о сексе. Я хотел бы знать. Я действительно хотел бы. Я хотел бы знать все. Если бы мы могли найти способ поговорить об этом, не стесняясь этого».

  СОВЕРШИЛА ЕГО.

  Он был в одной секунде от того, чтобы схватить ее, и ее слова едва пробились сквозь смертоносный туман. Но они прошли.

  Что она хотела? Чтобы узнать о сексе, много о сексе? Идея заключалась в эротической пощечине, как в плохом порнографическом фильме, где домохозяйка просит сантехника показать ей, как надо. . .

  Он застыл на мгновение, затем она вполоборота одарила его застенчивой, сексуальной улыбкой, которая привлекла его в первую очередь. Катар снова прижался к ней и сунул веревку обратно в задний карман.

  — Думаю, мы могли бы что-нибудь придумать, — сказал он хриплым голосом. И он подумал, тихо забавляясь: Говори грязно — спаси свою жизнь.

  ДЖЕЙМС КАТАР БЫЛ профессором истории искусств и писателем, бабником и гениальным извращенцем, курильщиком трубки, вором, хохотуном и убийцей . Он считал себя чувствительным и вовлеченным и пытался соответствовать этому образу. Он еще раз поцеловал Барстад в шею сзади, на мгновение обхватил одну из ее грудей, а затем сказал: — Мне нужно идти. Может быть, мы могли бы встретиться в среду.

  «Ты что, а? . ». Она снова покраснела. — У тебя есть сексуальные фильмы?

  "Фильмы?" Он слышал ее, но был поражен.

  «Знаешь, сексуальные фильмы», — сказала она, превращаясь в него. «Может быть, если бы у нас был сексуальный фильм, мы могли бы, знаете ли… . . говорить о том, что работает, а что нет».

  «Вы могли бы быть действительно хороши в этом», сказал он.

  — Я попробую, — сказала она. Она пылала румянцем, но была полна решимости.

  Катар покинул квартиру со смутным чувством сожаления. Барстад упомянул, что ей нужно пойти в банк позже в тот же день. Она получила вступительный взнос в класс лоскутного шитья, и у нее было двести долларов чеками, которые она хотела внести на счет, и у нее было почти четыреста долларов наличными, которые она не вносила на счет, чтобы избежать уплаты налогов.

  Деньги могли принадлежать ему; и у нее были красивые украшения, подарки от родителей, стоимостью, может быть, еще тысячу. Там были и другие вещи: фотоаппараты, кое-что из ее оборудования для рисования, ноутбук IBM и Palm III, которые вместе могли бы потянуть еще пару сотен.

  Он мог бы использовать наличные. Новые легкие пальто предстоящего сезона были длиной до бедер, и он видел идеальный образец у Neiman Marcus: распродажа за шестьсот пятьдесят долларов, с шерстяной подкладкой. Пара кашемировых свитеров, две пары брюк и подходящие туфли обойдутся еще в две тысячи. Он был всего в нескольких секундах от этого. . . .

  Был ли секс лучше кашемира? Он не был уверен. Вполне возможно, размышлял он, что, что бы Барстад ни делала в постели, она никогда не будет так же хороша, как Армани.

  ДЖЕЙМС КАТАР был ростом пять футов одиннадцать десять дюймов, стройный и лысеющий, с тонкой светлой бородой, которую он коротко подстригал . Ему нравился образ трехдневного небритого человека, расстегнутый воротничок, полосатая рубашка, образ занятого интеллектуала. У него была светлая кожа, морщинки улыбки в уголках рта и едва заметные морщинки в уголках глаз. У него были изящные руки с длинными пальцами. Он ежедневно занимался на гребном тренажере, а летом на лопастях; он никогда бы не подумал о себе как о храбром человеке, но у него действительно был стиль храбрости, основанный на силе воли. Он никогда не отказывался делать то, что хотел или должен был сделать.

  Морщинки улыбки на его лице появились от смеха: он не был веселым, но он усовершенствовал долгий, раскатистый смех. Он смеялся над шутками, над остроумием, над цинизмом, над трудностями, над жестокостью, над жизнью, над смертью. Много лет назад он однажды загнал студентку в угол в своем офисе, думая, что она может попасться, думая, что он может убить ее, если она это сделает, но она этого не сделала. Вместо этого она сказала: — Весь этот смех меня не обманет, Джимбо. У тебя злые глазки, как у свиньи. Я вижу подлость».

  Уходя, она повернулась, идеально позируя в профиль своими однокурсницами, и сказала: «Я не вернусь на занятия, но мне лучше получить пятерку за семестр. Если ты прочитаешь, что я имею в виду». Он раскатисто рассмеялся, немного с сожалением посмотрел на нее своими злыми глазами и сказал: «До сих пор ты мне не нравился. Теперь ты мне нравишься».

  Он поставил пятерку и считал ее заслуженной.

  КАТАР БЫЛ историком искусства и адъюнкт-профессором Университета Св. Патрика, автором книги « Не трубка: поверхности живописи Среднего Запада 1966–1990 гг.», получившей положительные отзывы в авторитетном ежеквартальном журнале по искусству позднего постмодерна « Цыпленок Литтл» ; а также « Самолеты на равнинах: местные кубисты долины Ред-Ривер 1915–1930» , которую рецензент форума Фарго назвал «основополагающей». Он поступил в колледж в качестве студийного художника, но переключился на историю искусства после хладнокровной оценки своих талантов — хороших, но не выдающихся — и столь же хладнокровной оценки потенциала заработка среднего художника.

  Он преуспел со своими истинными интересами: белокурыми женщинами, историей искусства, вином, убийствами и своим домом, который он украсил мебелью из декоративно-прикладного искусства. Даже, с появлением цифровой фотографии, с самим искусством.

  Искусство своего рода.

  Школа предоставила компьютеры, подключение к Интернету, видеопроекторы, сканеры слайдов, все инструменты, необходимые историку искусства. Он обнаружил, что может сканировать фотографию в свой компьютер и обрабатывать ее в Photoshop, избавляясь от большей части запутанной сложности. Затем он мог спроецировать его на лист бумаги для рисования и нарисовать поверх фотографии.

  В художественном сообществе это считалось не совсем правильным, поэтому он держал свои эксперименты в тайне. Он воображал, что когда-нибудь нарисует целую коллекцию сенсационных рисунков в ошеломленном нью-йоркском мире искусства.

  Это было так невинно в начале. Мечта. Его взгляд историка подсказал ему, что первые рисунки были посредственными; но по мере того, как он стал более опытным в различных инструментах Photoshop и в самом перо, рисунки стали чище и четче. Они действительно стали хорошими. Все еще недостаточно хорош, чтобы обеспечить жизнь, но достаточно хорош, чтобы заниматься другими его увлечениями. . . .

  Он мог загрузить обнаженное тело с одного из бесконечных порносайтов в Интернете, обработать его, распечатать, спроецировать и создать фантазию, которая апеллировала как к его эстетическому чувству, так и к его потребности обладать.

  Следующий шаг был неизбежен. После нескольких недель работы с присвоенными фотографиями он обнаружил, что может поднять лицо с одной фотографии и подогнать его к другой. Он приобрел незаметную цифровую камеру Fuji и начал тайно фотографировать женщин в кампусе.