Читаем Волчий замок онлайн бесплатно

Руки мои слабы, и голова моя склоняется на грудь под тяжестью прожитых лет и совершенных грехов, но, хоть большую часть своей неправедной жизни провел я в молитвах в стенах скромного аббатства Штольпе, не могу и не хочу я уповать на милость Господа нашего. Велика тяжесть прегрешений моих, и не хватит ни одной, ни дюжины жизней, чтобы искупить их молитвами. Идет год 1180 от Рождества Христова, и сегодня в аббатстве был заложен первый камень одного из трех нефов базилики святого Иоанна Крестителя. В меру скромных сил своих я помогаю в этом богоугодном деле, как помогал при постройке самих стен аббатства, но не имею надежды увидеть его завершение. Бремя прожитых зим непосильным становится для слабеющего тела моего. Нет, завершение земной жизни моей не страшит меня, со спокойным сердцем готов предстать я пред суровым судом Его и понести заслуженную кару за свершенные мной злодеяния. Однако же тайна, кою хранил я долгие годы, не раскрывая даже при покаянии добрым братьям моим — mea culpa! mea maxima culpa![1] — гнетет мою душу и довлеет надо мной, лишая сна и покоя.

Итак, пришел я к решению изложить в этих записях историю, изменившую жизнь мою и, после долгих скитаний, приведшую меня в стены сей скромной обители. Историю из жизни рыцаря-крестоносца Готлиба из Хавельберга. Историю страха, обмана и смерти, историю ложных следов и истинных демонов.

Историю поисков Волчьего замка.

Вот она.

То был год 1151 от Рождества Христова, и Великая Германская Империя отнюдь не самым великим образом зализывала раны, полученные в бесславном походе на Святую землю. Почти два года минуло с тех пор, как господин и соратник мой, Вальгрим, верный ленник маркграфа Вильгельма, вернулся в свои земли в Северной марке. Вместе с ним возвратились в родные земли шесть рыцарей, среди коих был и я, Готлиб из Хавельберга. Семь воинов, двое из которых были искалечены, вот все, что осталось от трех дюжин рыцарей и оруженосцев, что ушли из земель Вальгрима в Великий крестовый поход за славой и, чего уж греха таить, за толикой баснословных сельджукских богатств, коих мы так и не обрели.

Возвращение в родной замок принесло господину едва ли не большее разочарование, чем Крестовый поход. За без малого три года его отсутствия тяжелая болезнь унесла жизни обоих малолетних детей моего повелителя, а супруга его, не в силах перенести горя и не имея поддержки своего мужа, наложила на себя руки. Будто мало было всего этого, владения его пришли в упадок, на трактах хозяйничали разбойники, разгорелся спор со строптивым соседом из-за окраинных земель, а управляющий, поставленный во главе лена на время отсутствия господина, оказался нечист на руку и, по слухам, покрывал богопротивную торговлю людьми. За что и был он казнен Вальгримом собственноручно и, надо признать, без должного разбирательства, что, впрочем, неудивительно при таких обстоятельствах.

Однако же господин мой и друг явил несгибаемую силу духа и железной рукой принялся наводить порядок в своих землях, искоренять работорговлю и очищать тракты от лихих людей. Конечно же, во всех начинаниях его товарищи по Крестовому походу были ему верной опорой. Не раз бились мы с ним рука об руку в землях сельджуков, и не раз пришлось нам обнажать мечи в его собственных владениях. Вскорости дела пошли на лад, ибо одного слуха о приближении отряда во главе с воинами Господа, несущими на накидках своих Его Святой Крест, хватало, дабы даже самым отчаянным сорвиголовам жизнь честная и безгрешная, но долгая, становилась милее жизни разгульной и беззаконной, но близящейся к кровавому концу. Тракты вновь стали безопасны, крестьяне смогли спокойно работать, и деревни исправно приносили доход.

Ссора же с владетелем-соседом, грозившая вылиться в противную Господу братоубийственную свару, обернулась парой дружеских зуботычин и удалой попойкой, потому как на встречу явились отряды ленных воинов, ведомые крестоносными рыцарями, кои бились бок о бок под Константинополем и Дамаском и хорошо знали друг друга. Земельный спор, таким образом, был решен миром, если не считать нескольких выбитых в разгульном веселии зубов.

Осень того года выдалась спокойной и сытой, лен господина моего Вальгрима вновь богател и, вместо угодных Господу молитв и подобающих воину сражений, проводили мы время в праздном веселии и застольях. Должен признать, это тяготило меня все больше, ибо застолья становились все более необузданными, а гости соратника и господина моего нравились мне все меньше. Взгляды некоторых и сами повадки их казались мне порочными и неподобающими, и многие из них не по душе были мне. Однако же, хоть и дошел я с господином сухим путем до самого Дамаска, и не раз спасал ему жизнь, место свое я понимал и ни словом не упрекал своего хозяина. Лишь на пирах оных появлялся я все реже, а появившись — стремился поскорее их покинуть, не чиня никому обид.

Но был Вальгрим господином внимательным и чутким и однажды призвал меня к себе в покои. Он неоднократно называл меня своею правой рукой, так что в стенах его замка имел я волю пройти куда пожелаю, в том числе и в покои его, в любое время дня и ночи. Злоупотреблять возможностями этими я себе не допускал, но по зову его явился немедленно, хоть час был поздний.

Увидев меня, господин поднялся со скамьи и обнял меня за плечи.

— Готлиб, друг мой! Вот и снова я во хмелю, а ты в печали! Уныние есть тяжкий грех, неугодный Господу, кому как не тебе знать это? — вопросил он с деланной суровостью, лукаво глядя на меня.

Я улыбнулся дружеской шутке его.

— Я не в унынии, господин мой, только лишь во скуке. Славные дни служения тебе мечом и делом завершились, лен твой спокоен и сыт, и я не нахожу себе места в праздности, посвящая все время молитвам, — теперь уже я смотрел на него лукаво. — Уж не испросить ли мне твоего благословения на постриг? Праздность и молитвы подобают скорее монаху, нежели рыцарю.

Вальгрим гулко расхохотался и, налив в кубок вина, подал его мне.

— Пей, друг Готлиб, доколе не свершил постриг. Хотя, вино, как я знаю, равно прилично как монаху, так и воину.

Смеясь, выпили мы вина, и он пригласил меня сесть.

— Вижу я, друг мой, что праздная жизнь стала тебе в тягость, а забавы мои не развлекают тебя, — заговорил он, оставив шутки. — Помню ярость твою в боях и упорство в вере. Кому кроме тебя могу я доверить жизнь свою без страха? На кого еще могу положиться?

— Каждый из соратников наших, кои бились с нами против сельджуков и византийцев, предан тебе, — не раздумывая ответил я ему.

— То верно, Готлиб, верно. И все же, среди них ты всегда был первым по храбрости и благочестию. Сослужишь ли мне еще одну службу?

— Только в том я и вижу смысл жизни своей, господин мой, помимо служения Господу, — отвечал я.

Он кивнул, не ожидая другого ответа.

— Верно сказал ты, что избавлены владения мои от злых людей, но ошибся, думая, что они спокойны, — осторожно проговорил он. — Скажи, поверишь ли ты, что исчадия ада ступили на земли мои и нашли себе здесь оплот и гнездовье?

— Не верую в исчадий ада на земле, — твердо ответил я, — ибо верую лишь в Господа и силу Его. Не дозволит Он порождениям дьявола ступать по священной земле Империи. Все зло в мире лишь от грехов людских, кои творят они, бездумно пользуясь свободой воли, дарованной им Господом.

— Такого ответа и ждал я от тебя, — невесело улыбнулся он. — Потому и призвал тебя, что знаю силу веры твоей и на нее уповаю.

Он поднялся и принялся мерить комнату тяжелыми шагами. И ранее был он крепким и могучим воином, теперь же пиры и сытая жизнь начали отягощать его сверх былого, отчего поступь его была тяжела.

— Не первый год доходят до меня странные слухи из северных деревень. Слухи о пропадающих людях и чудовищных демонах, лишенных людского облика. До сих пор не придавал я им значения, ибо были дела важнее и насущнее, да и доверия к таковым слухам я не чувствовал. Но время идет, а слухи не утихают, и начинаю я думать, нет ли в них крупиц истины.

Я молчал, хоть и понял уже, чего он попросит. Понял и возрадовался в душе, что хоть ненадолго избавлен буду от дремотной праздности и вновь выйду на бой во славу Господа, хоть ни на миг не допускал я мысли, будто и впрямь могут жить где-то демоны во плоти.

— Посему, дабы избавить от страха подданных моих, прошу тебя отправиться на север, найти исток богопротивных слухов и деяний и искоренить зло в земле моей твердой рукою. Еще раз спрошу тебя, друг и соратник, готов ли сослужить мне такую службу и встать лицом к лицу с самими демонами ада, если допустит то Всевышний?

Я встал и преклонил колено перед ним.

— Готов, господин мой, послужить Господу нашему в борьбе с нечистыми врагами его, а тебе — в деле защиты земель твоих от всякого зла.

— Славно, — он взял меня за плечи и поднял на ноги. — Славно, Готлиб. Возьми с собой Вернера и Вигхарда, их мечи тоже засиделись в ножнах, да и кому, как не воинам господним противостоять злу. А за провожатого вам будет Гельтвиг, он родом из тех мест.

— Гельтвиг, господин мой? Разумно ли, он совсем молод.

— Юность не порок, мой славный воин, да и не ты ли сам посвятил его в рыцари в Триполи, на обратном пути из Святой земли? Разве не явил он немалую доблесть перед лицом врага?

— Пред лицом людей да, господин, но ты говорил об исчадиях ада, — с сомнением покачал я головой. — Гельтвиг храбр и силен, но я сомневаюсь в крепости его веры, и, право, сожалею подчас о своем поспешном решении сделать его рыцарем.

— Где же, как не в борьбе с врагом рода человеческого, проверяется крепость веры, Готлиб? — разумно рассудил Вальгрим. — И не ты ли отрицаешь саму возможность встречи с исчадиями ада? Отправляйтесь, как будете готовы, и да пребудет с вами Бог.

Так был решен вопрос о составе нашей группы; так и вышло, что в первый месяц зимы четыре рыцаря, побывавших в Святой земле, неспешно ехали по безлюдному тракту на самую северную окраину Северной марки Империи. Уговорились мы отправиться через седмицу, по завершении должных сборов и молитв, однако на четвертый день случился в замке очередной пир, из тех, что претили мне все больше и больше, и я, не сдержавшись, поведал соратникам своим о желании как можно скорее покинуть гостеприимные стены. К удивлению моему, Вигхард и Вернер охотно согласились со мной в этом желании, а Гельтвиг, увидев единодушие наше, тут же предложил уезжать, не дожидаясь рассвета. Урезонив пылкого юношу, порешили мы все же двинуться в путь с первыми лучами солнца, выехав, таковым образом, на два дня раньше срока.

Вооружились мы на славу, с должным вниманием отнесшись к слухам о кровавых расправах с дерзнувшими воспротивиться темным силам. Каждый ехал в тяжелой кольчуге, не спеша, впрочем, надеть капюшоны и шлемы. Белые сюрко с крестами скрывались теперь под тяжелыми, но теплыми шкурами — первый месяц зимы выдался холодным, и земли марки уже покрыты были снегами. Спутники мои вооружились верными прямыми клинками, Гельтвиг и Вернер — под одну руку, а Вигхард любимым своим длинным клинком, которым одинаково ловко мог орудовать как двумя руками, так и одной. Перетянутая кожей длинная рукоять этого меча теперь покачивалась возле его седла рядом с моим коленом. Я же взял с собой изогнутую саблю дамасской стали, кою привез как трофей с востока. Взятая на потеху, она пришлась мне по руке, удивительно быстро обвыкся я с непривычным оружием неверных и полюбил превыше любого другого.

По недолгом обсуждении отказались мы от луков, но взяли каждый по паре добрых боевых ножей, кои все, кроме Гельтвига, умели метнуть верной рукой точнее, а главное быстрее любой стрелы. Отказался я также и от предложенных мне арбалетов. Против нечистых слуг Сатаны, буде такие встретятся нам, арбалеты все равно будут бессильны, а против христиан, сколь угодно злокозненных, использовать арбалет запретил несколько лет назад сам Папа. Кроме того, признаюсь честно, почитал я арбалет оружием мерзким и недостойным рыцаря, хоть и понимал неразумность подобных суждений.

Вигхард, который ехал рядом со мной, всегда был человеком суровым и неразговорчивым, потому пребывал в молчании. Я же в день тот тако же не тяготел к праздным беседам, ведь душа моя терзаема была сомнениями и стыдом. Не мог я допустить мысли о существовании адских сил на священной земле Империи, ибо это означало допустить слабость Господа, что было невыразимым кощунством. Но и слухи, которые поведал мне мой господин, я не мог не принять во внимание. Слухи эти, к стыду моему, поколебали уверенность мою, а негромкий разговор, что вели позади Гельтвиг с Вернером, и к коему я поневоле прислушивался, лишь усугублял мои терзания.

— Продали душу свою самому врагу рода человеческого, и он дал им взамен силу и облики диких зверей! — с жаром рассказывал Гельтвиг.

— С раннего детства страшусь зайцев и ежей, — отвечал ему Вернер, коему, хоть и ненамного он был старше малыша, жизнерадостность и задорный нрав не изменяли даже перед лицом смерти. — Или возьмем белок! Даже помыслить боязно, до того опасные и злокозненные звери.

— Тебе лишь бы шутить! — досадливо воскликнул наш юный крестоносец. — Говорю тебе, то не выдумки! Я с малых лет слышал эти легенды, а теперь, видно, кто-то пробудил древнее зло, и оно вернулось в наши земли.

— Древнее? Так ведь люди лишь несколько лет, как пропадать начали, разве нет, Готлиб? — удивленно окликнул меня Вернер.

— Слухи ходят, что чудовища явились спустя без малого год после нашего отбытия в Святую землю, — подтвердил я, не оглядываясь.

— Видно прознали, что все воины Христовы ушли из марки! — убежденно заявил юноша. — Вот и полезли к нам из приморских земель, от этих дикарей-вендов[2]! Славного, видать, шороху навели у них Медведь со Львом!

— Вот и не возьму я в толк, Гельтвиг, какие ж это ты легенды слышал в малолетстве, коли нечисть сюда только три года как из дикарских земель явилась? — тон, которым Вернер проговорил слово «малолетство», лишний раз подмечал юный возраст Гельтвига и заставил нас с Вигхардом, переглянувшись, усмехнуться.

— Это нынешние недавно пришли, — не сдавался Гельтвиг. — А легенды издавна в наших землях рассказывают. Про людских волков и про их запретный замок в лесах.

— Не белки, значит, — вздохнул неунывающий Вернер. — То жаль. А может, хоть лисицы, а?